Куколка против Вен(л)ика - Нелли

Ответ:

«Тогда начни с переговоров».

Вениамин положил телефон на грудь и посмотрел в потолок.

Вечер не укладывался ни в одну привычную категорию. Он проиграл тренировке. Его привезли домой. Сын хотел построить для него тележку. Лика развязывала ему шнурки, мазала плечи ментолом и смеялась над ним так, будто имела на это полное право.

И самое странное — он хотел, чтобы имела.

Он хотел, чтобы она приходила еще.

Чтобы спорила с Пашей о роботах.

Чтобы ругалась на его ужины из сыра над раковиной.

Чтобы называла его железным человеком с такой улыбкой, от которой даже больные мышцы почему-то переставали быть главной проблемой.

Вениамин закрыл глаза.

Ментол холодил плечи. Ноги гудели. Руки тяжелели. Где-то в комнате Паши жужжал робот Степан и, судя по звуку, снова пытался напасть на носок.

А в голове Вениамина крутилась одна мысль.

Не про кроссфит.

Не про боль.

Не про то, как завтра он будет спускаться с лестницы, возможно, боком и с молитвой.

Он думал о Лике.

О том, как она сказала «мой большой и сильный мужчина», а потом испугалась собственного слова.

О том, как быстро ушла.

О том, как в ее заботе всегда были спрятаны шипы, будто она боялась, что без них кто-нибудь заметит нежность.

Вениамин улыбнулся в темноте.

— Ну что ж, — тихо сказал он сам себе. — Кажется, железный человек попал.

Из комнаты Паши донеслось:

— Пап, ты что-то сказал?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А то Степан записывает звук.

Вениамин открыл глаза.

— Паша.

— Что?

— Отключи робота.

— Он не хочет.

— Кто в доме главный?

Пауза.

Потом Паша очень серьезно ответил:

— Сегодня, кажется, Лика.

Вениамин тихо рассмеялся, уже заранее держась за бок.

И не нашел, что возразить.

Лифт как ловушка для перфекциониста

Утро началось подозрительно хорошо.

Для Лики это уже было тревожным сигналом.

Слишком ровно шёл кофе из кофемашины. Слишком послушно легли волосы. Слишком идеально застегнулась белая блузка, не устроив традиционного утреннего мятежа в районе третьей пуговицы. Даже стрелки на брюках выглядели так, будто получили высшее образование в области геометрии и теперь собирались преподавать дисциплину окружающему миру.

Лика стояла перед зеркалом в прихожей, держа в одной руке телефон, в другой — контейнер с куриной грудкой и киноа, и прищуренно смотрела на собственное отражение.

— Так, — сказала она себе. — Что-то здесь не так.

Отражение ответило ей взглядом женщины, которая могла одновременно подписать договор, провести интервальную тренировку и взглядом заставить мужчину убрать за собой чашку.

Телефон пискнул.

Сообщение от Вениамина.

Вениамин:

Лика моргнула.

Потом ещё раз.

Потом медленно поставила контейнер на тумбу, как ставят подозрительный предмет, найденный в общественном транспорте.

— Вот оно, — прошептала она. — Вот где катастрофа.

Она быстро набрала ответ.

Лика:

Ответ пришёл почти сразу.

Вениамин:

Лика улыбнулась краешком губ, хотя тут же попыталась эту улыбку наказать за самовольное появление.

После вчерашней тренировки Вениамин действительно выглядел так, будто его собрали обратно из отдельных деталей без инструкции. Он мужественно делал вид, что всё под контролем, пока поднимался по лестнице к квартире, но на третьей ступеньке выдал такой звук, что Паша спросил:

— Пап, ты превращаешься в динозавра?

А Лика, придерживая Вениамина под локоть, едва не рассмеялась ему в плечо.

Она не собиралась вспоминать, как мазала его плечи пахучей ментоловой мазью. Не собиралась вспоминать, как он сидел на диване, большой, сильный, растрёпанный, совершенно беспомощный и необычно тихий. Не собиралась вспоминать, как он смотрел на неё из-под упрямо упавшей на лоб пряди — не с насмешкой, не с вызовом, а как-то… слишком внимательно.

Поэтому Лика, разумеется, вспоминала это всё утро.

И злилась.

На него. На себя. На ментоловую мазь. На человеческую физиологию, которая зачем-то придумала покраснение щёк.

— Рабочий день, — строго сказала она зеркалу. — Профессионализм. Документы. Контракты. Никаких романтических галлюцинаций.

Зеркало выглядело скептически.

В офис Лика приехала в 8:43.

Это давало ей двенадцать минут на то, чтобы подняться на этаж, проверить почту, разложить документы к совещанию и мысленно осудить всех, кто придёт в 8:59 и будет считать, что он «вовремя».

В холле бизнес-центра пахло кофе, дорогими духами и утренней спешкой. Люди с пропусками проходили через турникеты, кто-то на ходу жевал круассан, кто-то разговаривал по телефону так громко, будто пытался продать идею всему зданию сразу.

Лика шла к лифтам уверенной походкой женщины, у которой жизнь разбита на интервалы по пятнадцать минут, и в каждом интервале есть смысл.

Двери центрального лифта уже закрывались, когда из-за колонны раздалось:

— Держите!

Лика автоматически нажала кнопку открытия дверей.

И пожалела об этом через полсекунды.

В лифт влетел Вениамин Саров.

Точнее, попытался влететь.

Тело его, помня вчерашний кроссфит, имело собственное мнение. Оно вошло в кабину с достоинством старинного шкафа, который несут по узкой лестнице. Вениамин сделал один широкий шаг, тут же слегка поморщился, выпрямился и с деланно непринуждённым видом прислонился к стенке.

На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука и выражение лица человека, который готов умереть, но не признать, что у него болят ягодичные мышцы.

— Доброе утро, — сказала Лика.

— Доброе, — ответил он слишком бодро.

Пауза.

Лика окинула его внимательным взглядом.

— Как самочувствие?

— Прекрасно.

— Правда?

— Абсолютно.

— То есть ты не чувствуешь себя старым ржавым подъёмным краном, который вчера случайно отправили на балет?

Вениамин медленно повернул голову.

— Лика, я руководитель крупной компании.

— И?

— Я не могу быть ржавым подъёмным краном.

— Можешь. Просто дорогим.

Уголок его рта дрогнул.

— Я, между прочим, сегодня пришёл вовремя.

Лика посмотрела на часы.

— Пока да. Но до офиса мы ещё не поднялись.

— Ты даже лифту не доверяешь?

— Я доверяю только секундомеру, гантелям и себе. И то с собой иногда приходится проводить профилактическую беседу.

Двери лифта закрылись.

Кабина мягко тронулась вверх.

Вениамин осторожно перенёс вес с одной ноги на другую и тут же сделал вид, что просто решил принять более философскую позу.

Лика заметила.

Конечно, заметила.

Она замечала всё. Особенно если кто-то пытался героически изображать мужество, стоя под углом сорок пять градусов к