Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

— Отвечая на второй вопрос: я не знаю, что случилось с кошкой Бьянкой. Ты спрашивала в прошлом письме, и я хочу ответить честно.

После смерти матери я переехал в дом отца. Меня вырвали из того жалкого подобия нормальной жизни, которое у меня было. Я больше никогда не возвращался в тот район. Не знаю, что стало с соседями, с их домом, с их черно-белой кошкой.

Хозяева Бьянки хорошо с ней обращались. Я помню, как женщина звала ее с крыльца, голосом мягким, как теплое молоко. Я помню, как мужчина гладил ее, когда она грелась на солнце. Они любили ее. Не так, как я — моя любовь была голодной, отчаянной, собственнической, — но по-своему.

Я надеюсь, что она прожила счастливую жизнь. Я надеюсь, что она ловила мышей, грелась на подоконниках, мурлыкала, когда ее гладили. Я надеюсь, что она умерла естественной смертью — старой, сытой, уставшей, в тепле и покое.

Иногда, в самые темные часы перед рассветом, когда сон бежит от меня, я представляю, что где-то есть место, где Бьянка все еще жива. Где она трется о чьи-то ноги и требует еды. Где ее мурлыканье все еще звучит — один из самых чистых звуков счастья, которые я когда-либо слышал.

Это глупо. Я знаю. Кошки не живут вечно. Но мне нравится думать, что частичка того света, который я видел в ее зеленых глазах, все еще существует где-то в этом мире.

С уважением, целиком и полностью твой,

Ксеро

P.S. Я отправлю тебе фотографии, которые ты просила, как только смогу. Это сложно — здесь не фотостудия, а я не в том положении, чтобы позировать. Но я найду способ. Я обещаю.

Надеюсь, некоторые из них подойдут в качестве фона для фан-клуба. Странно думать, что у меня есть фан-клуб. Что люди читают мои письма, следят за моей историей, обсуждают меня, как персонажа из сериала. Но если это помогает тебе — если это делает тебя счастливой, — я готов быть кем угодно. Даже знаменитостью.

P.P.S. Я скучаю по тебе. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждую ночь, когда лежу на этой жесткой койке и смотрю в потолок, я представляю, что ты рядом. Что твоя голова лежит у меня на плече. Что твои волосы щекочут мне кожу. Что твой шепот звучит в ушах.

Береги себя, моя Аметист. Не открывай дверь незнакомцам. И помни: я всегда рядом. Даже если между нами стены, решетки и сотни миль. Даже если я всего лишь призрак, который пишет тебе письма из камеры смертников.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Чаппи мертв. Его язык — этот огромный, утыканный шипами кусок плоти, который, кажется, все еще хранит тепло его рта — лежит в конверте у меня под подушкой. Меня чуть не повесили на той же веревке, на которой он болтается сейчас, как марионетка с обрезанными нитями. И у меня закончилась водка.

Ксеро не может ожидать, что я буду весь день валяться в постели и ждать, когда он начнет отделять другие части тела. Я не собираюсь сидеть сложа руки и гадать, какой орган придет по почте завтра. Или когда тень в углу материализуется в нечто с руками, которые помнят, как сворачивать шеи.

После самого быстрого в мире душа — три минуты под ледяной водой, просто чтобы смыть гипсовую пыль и кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору, — я хватаю сумку и выскальзываю из номера 13. Через черный ход. В обход главной дороги, где все еще толпятся полицейские.

Я иду через кладбище.

Старые могильные плиты торчат из земли, как гнилые зубы. Я почти чувствую, как мертвые смотрят на меня сквозь слой дерна, осуждая за то, что я привела в их тихий дом того, кто не умеет умирать правильно. Подошвы кроссовок скользят по мокрой траве, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до автобусной остановки на другой стороне.

Автобус, идущий в мой любимый супермаркет со скидками, прибывает ровно через три минуты. Я запрыгиваю внутрь, плюхаюсь на сиденье у окна и только тогда позволяю себе выдохнуть.

У них есть доставка на дом. Я знаю. Но я могу умереть через сутки. Сегодня. Через час. Ксеро может потерять терпение и решить, что настало время для более тесного знакомства.

Если Ксеро собирается утащить меня в загробный мир для вечных мучений — или, что еще хуже, трахать меня каждую ночь до конца моих дней, — то мне точно нужно выпить. Много. До беспамятства. До состояния, в котором даже призраки кажутся милыми.

Дойдя до двустворчатых дверей супермаркета, я хватаю корзину — пластиковую, с отломанной ручкой, — и направляюсь прямиком к выпивке. Через отдел овощей, через мясные ряды, мимо стеллажей с чипсами и газировкой.

Водка. Водка. Водка.

Благодаря Гэвину — придурку, который обещал вернуть деньги еще две недели назад, — у меня осталось всего сорок восемь долларов до того, как мама пришлет мне ежемесячное пособие. Сорок восемь долларов на все. На еду. На лекарства. На жизнь.

Меня передергивает от мысли о том, что в свои двадцать четыре года я все еще зависим от родителей. Что я все еще беру у них деньги, как подросток, который не может накопить на карманные расходы. Трудно работать, когда принимаешь сильнодействующие препараты, которые сбивают режим сна так, что ты не знаешь, день на улице или ночь, и ухудшают кратковременную память до такой степени, что ты забываешь, зачем вошел в комнату.

Иногда мне хочется только одного — лежать в постели и ничего не делать. Просто смотреть в потолок и ждать, пока время пройдет мимо. А потом — бац! — я просыпаюсь в одно прекрасное утро и готова надрать всем задницы. Готова писать, творить, жить.

Я чувствую себя нормально только тогда, когда не принимаю таблетки. В такие моменты идеи льются из меня рекой, как вода из прорванной плотины. Я могу контролировать свой вес — ем, когда хочу, и не ем, когда не хочу, без этих дурацких подсчетов калорий. У меня даже есть мотивация писать. Садиться и строчить страницу за страницей, пока пальцы не начинают сводить судорогой.

Однако лекарства служат буфером от травм. Если я буду принимать их достаточно долго, то смогу смотреть в зеркало и не видеть в отражении монстра. Не видеть ту, кого я убила. Не видеть ту,