Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Все как и говорил доктор Сейнт. У меня возбуждение, вызванное насилием. Мое либидо взбунтовалось против таблеток, против химии, против здравого смысла. Оно ищет острых ощущений, потому что тупая обыденность убивает меня быстрее любой болезни.

Но даже несмотря на это, даже чувствуя, как пульсирует клитор в такт сердцебиению, я не могу вступать в отношения с мстительным духом. Не могу позволить ему использовать мое тело как награду за убийство.

Я не позволю ему манипулировать собой из-за его извращенных наклонностей. На кону гораздо больше, чем мое достоинство. Если я продолжу идти по этому пути, то могу потерять рассудок. Окончательно и бесповоротно. Саму свою душу.

Мама может узнать, что я общаюсь с мертвыми. Что я позволяю призраку трахать меня. И тогда она осуществит свою угрозу — отправит меня в психушку. Закроет на замок. Выбросит ключ.

По моей коже пробегает дрожь, напоминая, что я все еще в дерьме по самые уши. Не успев опомниться, я несусь по коридору на кухню, влетаю в ванную и включаю воду. Ледяная, обжигающая, она барабанит по голове, смывая штукатурку, пыль, кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору.

Мокрые пальцы размазывают грязь по лицу, по шее, по груди.

Невидимое присутствие Ксеро нависает надо мной, как дамоклов меч. Я чувствую его взгляд — тяжелый, горячий, скользящий по мокрой коже. Он смотрит, как вода стекает по моей спине, как разбивается о копчик, как бежит по ногам.

Его злобный взгляд сверлит затылок, но я отказываюсь оборачиваться и смотреть в эти горящие глаза. Не сейчас. Не здесь.

Приходится напоминать себе, что призраки бессильны при свете. Уже утро, солнце поднялось, и в ванной горит яркая лампа. До наступления темноты я буду в безопасности от его объятий. А после этого все, что мне нужно делать, — это поддерживать в своей спальне яркий свет. Никаких теней. Никаких углов. Никакой тьмы.

Эта мысль придает мне смелости. Я выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце и выхожу из ванной. Пар клубится вокруг тела, застилая глаза.

Когда я прохожу мимо кухонного стола, мой взгляд падает на сексуальный контракт. Лист бумаги, который я распечатала в припадке пьяной смелости, лежит ровно там, где я его оставила. Но теперь некоторые пункты подчеркнуты цветом.

Цветом, напоминающим засохшую кровь.

— Шлепки по груди. Деградация. Эротическая асфиксия. Принудительный оргазм. Унижение. Сомнофилия. Игрушки.

Я читаю вслух, и каждое слово отдается пульсацией между ног.

— Мерзавец, — шепчу я, глядя в пустоту кухни. — Что ты такое говоришь? Что я сама согласилась на это?

Но я действительно согласилась. В своих письмах. Во время секса по телефону. Во время тех странных, тягучих разговоров, которые я вела с ним в полусне, когда граница между реальностью и сном стиралась.

Я ни разу не сказала ему «нет».

Больная часть моей души — та, которую я пытаюсь подавить рецептурными препаратами, та, что вырывается наружу в минуты слабости, — наслаждается вниманием Ксеро. Она упивается мыслью о том, что мужчина так сильно хотел меня, что восстал из мертвых. Что он прошел сквозь стены реальности, чтобы воплотить в жизнь мои самые извращенные фантазии и убить любого, кто подойдет ко мне слишком близко.

Мне стыдно признаться, но такая безусловная любовь — пусть даже извращенная, пусть даже смертоносная — опьяняет. Сильнее вина. Сильнее таблеток. Сильнее всего.

Отбросив эту мысль, я спешу наверх. Ноги несут меня в спальню, и я вхожу, все еще закутанная в мокрое полотенце.

Одеяло откинуто. Простыни смяты, шелк поблескивает в утреннем свете. Но под подушкой что-то красное.

Конверт.

Мое дыхание замирает. Легкие отказываются работать.

— Ксеро? — шепчу я, и голос срывается. — Ксеро, ты здесь?

Тишина. Только стук собственного сердца, гулкий, как барабан.

Он не отвечает. Конечно, не отвечает. Комната залита утренним светом, солнце бьет в окно, дробится на миллионы искр. Этот монстр-убийца черпает силу из темноты. И возможно — возможно, — из моего страха.

На подкашивающихся ногах я подхожу к кровати. Ноги ватные, как будто чужие. Я уже догадываюсь, что внутри конверта. Наверное, это то самое письмо, которое я ему написала. То, где просила, чтобы меня водили на поводке. Чтобы меня унижали. Чтобы мной пользовались.

Когда я наконец набираюсь смелости и беру конверт в руки, он оказывается тяжелее, чем несколько листов бумаги. Намного тяжелее. Внутри что-то есть. Что-то плотное, увесистое, влажное.

Мои пальцы дрожат, когда я вскрываю конверт. Дрожат так сильно, что я рву бумагу, обдирая ногти. Я заглядываю внутрь, и мир останавливается.

В этом чертовом конверте лежит огромный язык.

Он свежий. Только что вырезанный. Кровь еще не запеклась до конца, сочится по краям среза, капает на шелк простыни алыми пятнами.

И он утыкан шипами.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

спасибо тебе за благословение. Твое письмо пришло сегодня утром, проскользнуло сквозь пальцы цензоров, и я целовал бумагу, впитывая каждую твою букву, каждый завиток, каждую точку над "i". Ты сказала: "Делай то, что должен, но помни, кому принадлежит твое сердце". Я запомню. Я буду держаться в рамках, которые ты установила.

Когда я буду мастурбировать под утренним солнцем, в этом проклятом дворе для смертников, я не буду смотреть в глаза тюремному охраннику. Я не позволю ей украсть даже этого. Вместо этого я закрою глаза — плотно, до цветных пятен под веками — и буду думать о тебе. О твоих руках. О твоем голосе. О том, как ты шепчешь мое имя в темноте.

Ты владеешь моим сердцем, моим разумом, моим телом... Моей душой, Аметист. Всей целиком.

Но я должен тебе кое-что сказать. Однажды офицер Макмерфи пожалеет о том, что решила воспользоваться моим одиночеством для собственного сексуального удовлетворения. Эта мысль греет меня в холодные ночи, согревает лучше любого одеяла. В следующий раз, когда она приползет ко мне на четвереньках — а она приползет, я знаю эту породу, она будет давить, пока не получит свое, — она лишится глаза. Я вырву его пальцами, голыми руками, и скормлю крысам, которые шуршат за стенами камер. Пусть знает, что Ксеро не продается. Что Ксеро принадлежит только одной женщине.

Поздравляю с тем, что ты нашла агента. Новость ударила в голову сильнее, чем любая доза, которую я когда-либо пробовал на заданиях. Ты упомянула,