Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

тело балансирует над пропастью, затем верёвка стягивает мою шею, и что-то внутри меня обрывается. Я кончаю так сильно, что моё тело содрогается в конвульсиях и опрокидывает стул. Я подвешена к потолку, оргазм пронизывает мою нервную систему подобно грозовой туче.

Не поэтому ли французы называют оргазм «la petite mort»? Потому что я на грани смерти.

У меня выпучиваются глаза. Всё вокруг погружается во тьму, но мой оргазм всё ещё не утих. Я дёргаюсь и извиваюсь на конце верёвки, пока потолок не начинает грохотать, как гром.

Куски штукатурки падают мне на голову, а потом обрушиваются лавиной. Я с глухим стуком падаю на пол. Петля ослабевает, и я хватаю ртом воздух. Частички пыли обжигают горло, и я разражаюсь резким кашлем.

Где-то на краю сознания я слышу крик.

Я с трудом поднимаюсь на ноги в темноте, спотыкаюсь о обломки и распахиваю дверь спальни.

Чаппи свисает с потолка на петле, точно такой же, как у меня на шее.

 

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Тюрьма штата Олдерни.

Дорогая Аметист,

Я надеюсь, что это письмо наконец дойдет до тебя. Пожалуйста, прости за отсутствие утренних телефонных звонков. Я молчал не по своей вине.

Обычно мне удается держать себя в руках. После наших разговоров я возбужден, это правда, кровь приливает к паху так, что начинает пульсировать в висках, но я научился дисциплине. Я затыкаю свою эрекцию за пояс брюк, терплю эту сладкую боль до возвращения в камеру и только там снимаю напряжение. Но на прошлой неделе я потерял контроль.

Твой голос в трубке был таким липким, таким влажным от желания, а когда я услышал, как ты ласкаешь свою сладкую киску моей копией — той самой игрушкой, которую ты купила по моей просьбе, — у меня помутился рассудок. Я сгорал. Я бросился в свою камеру, даже не дойдя до койки, я избавился от эрекции, сжимая себя так сильно, что заболела рука, и кончил себе на ладонь. Густо, горячо, отчаянно.

К сожалению, у всего есть цена. Охранница, которая следит за утренними упражнениями смертников, Мэг, увидела меня через глазок в двери. Она смотрела, как я кончаю. На следующее утро, после того как я скачал свежее видео, на котором ты играешь с игрушкой, она вошла в мою камеру. Без стука. Дверь лязгнула, и она просто упала на колени прямо на холодный цементный пол.

Она не стала унижаться. Она смотрела на меня снизу вверх и приказала, чтобы я трахнул ее в рот. Она хотела, чтобы я получил удовольствие от ее грязного ротика. Я видел пульсацию на ее шее, вишневый блеск на губах, который она накрасила специально для прогулки смертников.

Я отказался.

Ты должна понять — я отказался не потому, что испугался, и не потому, что она была мне противна. Я отказался, потому что в тот момент, глядя на нее, я думал о тебе.

На следующее утро она мне отомстила. Она не подпустила меня к «слепому пятну» — тому месту во дворе, где камеры не видят и где я могу говорить с тобой по телефону, не опасаясь, что кто-то увидит мое лицо, расслабленное от звука твоего голоса. Она продолжала вести себя так и в последующие дни. Моя почта тоже таинственным образом перестала приходить. Я знаю, что ты пишешь, Аметист. Я чувствую это. Но эта сука явно хочет наказать меня за верность тебе.

Вчера она снова пришла. Сделала шаг навстречу. Десять минут в «слепой зоне» в обмен на то, что она просто посидит рядом и посмотрит, как я дрочу. Только посмотрит. Пока что.

Я разрываюсь.

Инстинкты — старые, звериные, те, что помогали мне выживать на этих улицах задолго до того, как я попал сюда, — требуют поставить эту женщину на место. Вмазать ей так, чтобы она забыла дорогу в мой блок. Но разум, холодный и расчетливый, шепчет другое. Мэг — одна из самых снисходительных надзирательниц в этом аду. Она закрывает глаза на многое, пока я играю по ее правилам. Ее сменщица, старая грымза с глазами дохлой рыбы, может просто конфисковать мой телефон при первой же проверке, сжечь твои письма в котельной и лишить меня единственного способа дышать одним с тобой воздухом.

Ты стала для меня спасательным кругом. Ты — единственное, что отличает меня от тех озверевших тварей в соседних камерах. Я готов уступить ее требованиям, если это гарантирует, что я снова услышу твое дыхание. Но мысль о том, что я могу изменить тебе — пусть даже просто позволив ей смотреть, как моя рука двигается по члену, — возмущает меня до глубины души. В самые мрачные часы, глядя на потолок камеры, я задаюсь вопросом: не является ли эта женщина персональным наказанием, ниспосланным мне за грехи? Не проверяет ли меня сама вселенная на прочность?

Поэтому я обращаюсь к тебе, дорогая Аметист. Я передаю тебе这把 нож. Если ты запретишь мне выполнять ее унизительные просьбы, я подчинюсь, не задумываясь ни на секунду. Я буду терпеть безжалостные муки тишины, я переживу дни, недели, месяцы без твоего голоса и без твоих прекрасных слов. Я переживу одиночество, которое наступит после прекращения нашей переписки. Я сделаю это ради тебя.

Если ты требуешь моей верности, то она твоя. Полностью. Без остатка. Я лучше проведу вечность в полной изоляции, сгнию здесь заживо, но не запятнаю нашу связь таким предательством. Выбор за тобой. Ты моя совесть. Ты моя госпожа.

В ответ на вопросы твоих читателей, тех любопытных, кто следит за нашей историей:

— Нет, у меня никогда не диагностировали психопатию. Это официально. Я испытываю сильные эмоции. Я чувствую радость, когда вспоминаю твое лицо, я чувствую удивление, когда нахожу в себе силы жить дальше, и я могу любить всем сердцем — так, как люблю тебя. Но, с другой стороны, во мне живет зверь. Я могу испытывать всепоглощающую ярость. Такую, от которой темнеет в глазах и про которую психиатры пишут в отчетах «аффект».

— Нет, в детстве я не убивал животных. Это глупый штамп. На самом деле у моих соседей была черно-белая кошка по кличке Бьянка. Пушистая, с зелеными глазами. Она приходила ко мне на задний двор, когда родители очередной раз забывали обо мне. Я кормил ее остатками еды, которые специально приберегал, отрывая от своего скудного ужина. Ее благодарное мурлыканье, вибрация ее маленького тельца у меня на коленях — это был один из самых чистых звуков счастья, которые я