Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Прошу прощения за то, что прервал свой рассказ на такой ноте. Я немного отвлекся. Пожалуйста, дайте мне знать, как вы хотите, чтобы я продолжил. Слушаться ли мне Мэг или послать ее к чертям? Жду твоего слова, как приговора.

С уважением, целиком и полностью твой,

Ксеро

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Я застыла в коридоре, уставившись на неподвижное тело Чаппи, подвешенное на веревке. Иезекииль и Релейни наполняют дом криками, но я все еще хватаю ртом воздух, потому что легкие отказываются работать правильно. Воздух слишком густой, слишком тяжелый, пропитанный медным запахом крови и сладковатой вонью лопнувшего кишечника.

У меня слезятся глаза. Горло все еще забито гипсовой пылью, и каждое дыхание царапает гортань мелкими осколками. Мой разум все еще пытается осмыслить события этой ночи. Я до сих пор не могу вспомнить, как мы перешли от спиритического сеанса к кровавой бойне. Был щелчок — и тьма сомкнулась.

— Он мертв? — кричит Релейни, и ее голос срывается на визг, бьющий по барабанным перепонкам.

Иезекииль поднимается по лестнице, и с каждым его шагом ступени стонут, жалуясь на тяжесть его тела. Понимая, что я полураздета — майка задралась, открывая живот, а шорты едва прикрывают задницу, — я отступаю в свободную спальню и выглядываю из-за двери, как крыса из норы.

— Чаппи? — зовет Иезекииль, и в его голосе надежда, смешанная с ужасом.

Тишина. Только веревка поскрипывает, принимая вес мертвеца.

Не дождавшись ответа, Иезекииль поднимается на лестничную площадку и включает свет. Лампочка мигает, разгоняя тьму, и я вижу, как его лицо меняется. Кожа сереет, глаза расширяются, зрачки съеживаются до булавочных головок.

— О, черт, — рычит он, и это не крик, это хрип, вырванный из самой глубины легких.

— Что это? — визжит Релейни, вбегая следом. — Что там?

Он давится, хватает ртом воздух, и я вижу, как его кадык дергается вверх-вниз.

— Там кровь. — Он сглатывает, пытаясь справиться с рвотным позывом. — Она льется у него изо рта. Господи Иисусе, она просто льется оттуда, как из ведра.

У меня перехватывает дыхание. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом, чувствуя, как холод дерева прожигает кожу. Дрожь бьет так сильно, что зубы начинают выбивать дробь. И только сейчас, стоя в этой разгромленной комнате, слушая, как за дверью рыдает Релейни, до меня наконец дошло: Ксеро опасен.

Я с самого начала знала, что он убийца. Он никогда этого не скрывал. В каждом письме сквозила жестокость, в каждом слове чувствовалась сталь. Но я все равно писала ему. Смаковала каждую букву. Даже узнав о том, сколько людей он убил — цифры, имена, способы, — я продолжала с ним общаться. Я чувствовала себя в безопасности, зная, что он не тронет меня в камере смертников. Он был заперт. Обезврежен. Безопасен.

Я могла открыться ему так, как не могла бы открыться другим мужчинам, потому что наше общение было временным. Игрушечным. Ненастоящим.

Теперь, когда он стал призраком, вырвавшимся из своей тюрьмы, его действия — это предательство. Предательство наших священных уз. Он должен был понять. Он обязан был знать, что если я не пришла на нашу свадьбу — эту дурацкую, выдуманную церемонию, — то только потому, что не могла. Потому что таблетки снова стерли память, потому что мама устроила скандал, потому что мир рухнул.

Конечно, я подвела его. Но тот Ксеро, которого я полюбила, — Герой, как я называла его в своих письмах, — знал меня до глубины души. Он читал мои самые потаенные мысли. Он бы понял, почему меня не было на свадьбе.

Я думала, что знаю его. Но, увидев тело Чаппи — его выпученные глаза, синий язык, кровь, капающую с подбородка на пол, — я сорвала розовые контактные линзы. Содрала их ногтями, чувствуя, как боль прочищает мозги.

Ксеро — не просто измученная душа, отомстившая за своих детских мучителей. Не романтичный герой из дешевого романа. Он убийца. Хищник. И я сидела в его норе, кормила его с руки и позволяла лизать себя.

Я не могу позволить ему продолжать эту кровавую бойню из-за ревности. Из-за того, что какой-то пьяный идиот положил руку мне на колено. Чаппи был мудаком, да, но он не заслуживал смерти. Не такой смерти.

Мне нужно положить этому конец. Даже если для этого придется проглотить целую горсть моих лекарств. Даже если это сотрет меня всю, без остатка.

Релейни взбегает по лестнице, ее каблуки стучат по дереву, как пулеметная очередь. Она кричит Иезекиилу, чтобы тот проверил, жива ли я. Когда он не двигается с места, застыв перед телом Чаппи, она начинает рыдать еще громче, и в ее воплях слышится истерика.

— Повернись, — говорит Ксеро.

Голос идет из угла комнаты. Из самой черной тени, где даже утренний свет бессилен.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим.

— Я не буду просить дважды. — В его тоне нет угрозы, только констатация факта. — Повернись, или смотри, как будут расплачиваться твои друзья.

Я отхожу от двери и встречаюсь с ним взглядом. Вернее, пытаюсь его найти. Вся комната погружена во тьму, хотя я знаю, что за окнами уже утро. Я поворачиваюсь к окну, но шторы задернуты так плотно, что ни один луч не просачивается сквозь ткань.

— Где ты? — шепчу я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Наблюдаю.

Шорох. Едва уловимое движение воздуха. Он где-то рядом. Совсем рядом.

У меня внутри все переворачивается. Кишки скручиваются узлом, желудок сжимается.

— Что тебе от меня нужно?

— Одевайся. — Голос звучит теперь слева, у самой стены. — Спускайся вниз и возвращайся в номер 13. Смой с себя эту пыль. Она повсюду, въелась в поры, смешалась с потом. Смой ее и жди меня на кровати.

— А как же полиция? — Я сглатываю, чувствуя вкус гипса на языке. — Они уже здесь. Я слышу сирены.

— Заикнешься о призраках, и сама станешь призраком. — Пауза. — Ты хочешь узнать, каково это — висеть? С веревкой на шее, когда позвоночник хрустит, а легкие разрываются от желания вдохнуть?

— Значит, я все еще жива?

Тишина. А потом тихий смешок, от которого волосы на затылке встают дыбом.

— Без меня, который скрашивает твои дни и ночи, ты была