Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

что тебе нравится писать, но я и не подозревал, что это не просто хобби, не просто способ скоротать время между приступами тоски. Ты — настоящий писатель. Твои слова будут жить в веках, когда наши кости уже истлеют.

Ты уже публиковалась? Где? Под каким именем? Я бы с удовольствием прочитал твои работы. Представляю, как сижу в камере, прижимая к лицу твою книгу, вдыхая запах типографской краски, зная, что эти строки родились в твоей голове, прошли через твое сердце, вытекли из-под твоего пера. Это будет лучший наркотик в моей жизни.

Ты спрашиваешь о школе. Да, школа убийц именно такая, как ты, наверное, ее представляешь. Но и не такая. Там нет черных плащей и метательных звезд. Там есть серые стены, бетонные полы и запах пота, страха и металла.

Мы изучали самооборону — не эффектные удары из кино, а быстрые, смертоносные движения, которые ломают кости и сворачивают шеи за секунду. Мы изучали яды — какие оставляют следы, какие растворяются без остатка, какие заставляют сердце остановиться во сне, как будто человек просто устал жить. Мы изучали анатомию и основы физиологии — где проходит сонная артерия, как глубоко нужно воткнуть нож, чтобы пробить легкое, сколько крови теряет человек, прежде чем потеряет сознание. И мы изучали, как сливаться с любой толпой. Быть невидимым. Быть никем. Быть тенью среди теней.

Но самым ценным, чему нас научили, было искусство манипуляции. Не просто убить — это может любой тупоголовый громила. А выманить цель, изолировать ее, заставить саму прийти в нужное место в нужное время. Заставить довериться. Заставить открыть дверь. И нанести удар, когда она меньше всего этого ожидает — может быть, в момент оргазма, может быть, за завтраком, может быть, когда она читает сказку своему ребенку.

Я был лучшим в этом искусстве. И сейчас я ненавижу себя за это.

Прежде чем ты спросишь — я вижу этот вопрос в твоих глазах, даже через бумагу, — знал ли мой отец об истинной сути школы? Аметист, ты должна понять: он был ее основателем.

Мой отец и группа его соратников — ублюдки в дорогих костюмах, которые улыбаются на камеру и жертвуют деньги на детские больницы, — управляют фирмой наемных убийц. Самой элитной, самой скрытой, самой дорогой в мире. Они принимают новых рекрутов в возрасте около четырнадцати лет. Ломают их, переплавляют, затачивают под свое черное дело.

Но мой отец хотел большего. Он хотел начинать раньше. Он хотел, чтобы в школу принимали детей помладше. Девятилетних. Семилетних. Таких, которые еще не знают, кто они, и которых можно вылепить как угодно. Более податливых. Более легких в обработке. Которых проще превратить в идеальное оружие, не отягощенное моралью, совестью или жалостью.

Годы, когда надо мной издевались братья и их приспешники, были не просто детской жестокостью. Это был тщательно продуманный план. Тест-драйв. Подготовка. Меня ломали, чтобы потом собрать заново. Меня топили, чтобы я научился не дышать. Меня жгли, чтобы я научился не чувствовать боли.

И это сработало.

Я преуспел в обучении. Я был лучшим. Я убивал чисто, быстро, без сожалений. Я даже заслужил восхищение сверстников — этих пустых глаз, смотрящих на меня с чем-то похожим на обожание. Я был их принцем. Их королем. Их богом смерти.

В этой школе убийц мне жилось лучше, чем в доме братьев. Там была цель. Там было признание. Там была структура. Но я знал — глубоко внутри, в том уголке души, который еще не успели выжечь, — что все это результат его манипуляций. Что он создал эту систему, чтобы сломать меня. Чтобы сделать своим идеальным солдатом.

И знаешь, что самое страшное? Каждый раз, убивая человека, я представлял, что это мой отец. Я втыкал нож в грудь незнакомца и видел его лицо. Я душил свою жертву и слышал его хрип. Каждая успешная миссия вырывала из моей души по кусочку. Я терял себя. Я растворялся.

Я потерял детство — его украли, даже не спросив разрешения. Моя человечность растворилась в потоке крови на моих руках. Сначала кровь смывалась водой. Потом она въелась в поры. Потом я перестал замечать ее запах.

Со временем я даже утратил желание уничтожить своего отца. Оно сгорело дотла, оставив только пепел. Я стал пустым сосудом, который наполнялся только тогда, когда я брал в руки оружие.

А потом я встретил тебя. И в пустоте зажегся свет.

Вопросы от фанатов:

— Не путаю ли я любовь с одержимостью?

Это проницательный вопрос. Кто-то из твоих читателей действительно умеет смотреть в корень.

Позволь мне ответить вопросом на вопрос. Является ли это предубеждением, если чувства этой навязчивой привязанности взаимны? Если она — та единственная, кто не просто терпит мою тьму, а принимает ее, отвечает на нее, делит со мной?

Я знаю, что такое любовь. Любовь, которую я испытывал к своей матери, реальна. Она живет во мне до сих пор, теплится где-то под ребрами, греет в самые холодные ночи. Она любила меня — по-настоящему, без условий, без скрытых мотивов. Она смотрела на меня и видела не оружие, не проект, не инструмент, а своего сына. Маленького мальчика, который боялся темноты и любил, когда она гладила его по голове.

Она любила меня до самой смерти. И я знаю, что это была любовь. Не одержимость. Не зависимость. Любовь.

Я полагаю, что спрашивающий хочет узнать о моих романтических связях. Их не было, Аметист. Почти не было. Жизнь убийцы одинока — это не метафора, это констатация факта. Любая близость — это уязвимость. А уязвимость будет использована в корыстных целях. Нас так учили. Мы так жили.

Женщины, которые попадались на моем пути, были либо целями, либо случайными попутчицами, либо теми, кто хотел погреться в лучах опасности. Я не позволял им заходить слишком далеко. Я держал дистанцию. Я был тенью, которая исчезает на рассвете.

Тем не менее, я нашел женщину, к которой испытываю отчаянную тоску. Это не просто влечение, не просто голод плоти. Это что-то гораздо более глубокое. Она смотрит в мою бездну и не отворачивается. Она не просто видит меня таким, какой я есть — убийцу, монстра, пустоту в человеческом обличье, — она принимает меня таким, какой я есть.

Она та, кто делится моим посланием с миром. Кто не прячет мои слова, а выносит их на свет. Кто делает меня реальным.

Если это одержимость, то пусть она сожрет меня целиком. Если это любовь, то пусть она