Коронуй меня замертво - Лив Зандер

У меня перехватывает дыхание.

— Нет… это…

— Я видел, как она умирала! — Его голос ломается на последнем слове, а затем снова каменеет. — Я смотрел, как мой отец перерезал ей горло в королевских покоях. Побежал к ней. Пытался заставить ее посмотреть на меня. А потом… — Он качает головой, его смех становится рваным. — Потом во дворец пришла моя настоящая мать.

В жилах все леденеет. Не та, что родила его, а та, что наконец подарила ему любовь.

— Офелия, — шепчу я, и имя цепляется за язык, как ткань за гвоздь.

— Меня привели в покои художника. — Его голос становится мягким, едва слышным. — Велели сидеть смирно. Велели улыбаться. Велели взять ее за руку, чтобы мы выглядели… как семья. — Он проводит тыльной стороной ладони по губам, будто хочет стереть это воспоминание. Не получается. — Я не хотел. Я ее не знал. Я не хотел, чтобы она меня касалась. Я думал… — Взгляд Каэля становится расфокусированным, будто он снова видит те залитые солнцем покои: пыль в воздухе, краска на холсте, запах масла и старого дерева. — Она залезла в рукав, — говорит он дрожащими губами. — И вытащила дурацкую игрушку из самшита, вырезанную в форме лошадки. С гривой из синих ниток. — Его дыхание прерывается на звуке, который в другой жизни мог бы быть смехом. — Нелепая вещь. Детская. Она протянула ее мне так, будто это было сокровище.

Воспоминание о той записи в дневнике бьет мне в грудь, сердце раскалывается ровно пополам.

— Каэль…

— Она улыбнулась мне. Не вежливой придворной улыбкой, не нарисованной. По-настоящему. — Он зажмуривается, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. — И она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела. И тогда я украл розу. Из оранжереи. Шипы искололи меня, но мне было плевать. Я нес ее в ее покои, как будто тоже нес ей сокровище. — Он снова закрывает глаза, слезы текут быстрее. — И когда я протянул розу… она чихнула. Боже, она чихнула так сильно, что, казалось, стены задрожат. — Всхлип переходит в мокрый смешок и тут же гаснет. — Она поблагодарила меня, поставила эту дурацкую розу в вазу у себя в покоях и просто… продолжала чихать.

Кусочки головоломки со щелчком встают на свои места. Картина. То, как он сначала отказался брать Офелию за руку. Как я могла этого не заметить?

— Я пытался ее спасти. Вмешивался. Умолял. Угрожал. — Каэль снова смотрит на меня, и опустошение в его глазах настолько неприкрытое, что кажется открытой раной. — И после того, как я увидел, что и она умерла, я вычеркнул Маэрин из своего рода и поставил Офелию на то место, которое она заслуживала. — Каэль снова подходит вплотную, его дыхание горячее и горькое. — И я поклялся, что разрушу это проклятие.

Лицо Каэля искажается, мягкость воспоминаний исчезает. Слезы на его ресницах не высыхают, они заостряются, превращаясь в нечто, слишком похожее на ненависть.

— И я был близок. — Он тычет пальцем мне в грудь так сильно, что я чувствую это ребрами сквозь ткань. — Пока ты все не испортила!

Внутри у меня все сжимается.

— Я не знаю, что я сделала.

— О, я-то знаю. — Каэль делает шаг вперед, дыхание его пахнет выпивкой и яростью, глаза светятся маниакальной, жуткой ясностью. — Я с самого начала подозревал, что это он тебя подослал, хоть и чуть тоньше, чем когда пытался засунуть ту кухарку ко мне в постель. Я позволил ему думать, что я от тебя без ума… и, возможно, так оно и есть. — Холодный кончик его носа прижимается к моему виску, я содрогаюсь от того, как жадно он вдыхает мой запах. — Мне нужно было, чтобы он был уверен: его план работает. Чтобы он отвлекся. Потому что у меня все было продумано! — Его голос срывается на крик, от которого вздрагивают факелы. — А потом ты… — Он хватает меня за плечи и встряхивает так, что зубы лязгают. — Что он с ней сделал?!

Желудок ухает.

— Каэль, я не знаю, о ком ты. Я не знаю, что он сделал с… — голос срывается на рваный выдох. — Клянусь, я думала, что Вейл твой брат. Кто он?

— Вейл? Так он теперь себя называет? — Его смешок вибрирует в пальцах, которыми он все еще до синяков сжимает мои плечи. — О, ты глупая, глупая девчонка. — Белки его глаз блестят в свете факелов, красные и дикие. Он наклоняется и шепчет мне прямо в кожу: — Есть место, куда рано или поздно попадает каждая душа. Низина, где золото ничего не значит, а кровь значит все. Он владеет этим местом. Он там правит. И он ждет нас там, в долине смерти.

Мгновение я не понимаю этих слов. Это бессмыслица. Шум. Они пролетают мимо ушей, как вода мимо камня. Пока до меня не доходит последнее слово.

Смерть.

Воздух покидает легкие. Внутри все переворачивается, будто земля ушла из-под ног, и на миг мне кажется, что я снова чувствую прикосновения Вейла — тепло рук на талии, пальцы в волосах, губы на моей шее — только теперь это воспоминание гниет, превращаясь в нечто противоестественное.

— Нет. — Нет, это невозможно. — Ты… ты пьян. Ты злишься, ты пьян и просто пытаешься меня напугать.

Но почему тогда кожа покрывается мурашками? Почему холодный пот течет по позвоночнику? Почему горло перехватывает так, что больно глотать? И разве в записи о коронации Офелии не упоминалась Смерть? Если Он явился в своем божественном обличье… не значит ли это, что есть и другое?

Нет. Этого не может быть.

— Это неправда. — Колени подгибаются, я хватаюсь рукой за раму оранжереи, пальцы так дрожат, что скребут по стеклу. — Он человек. Он… он плакал.

Хватка Каэля не ослабевает. Напротив, она становится тверже, будто он поддерживает меня лишь для того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.

— Плакал? — шепчет он, и в этой мягкости сквозит жестокость. — Или он показал тебе воду, а ты назвала ее слезами?

Зрение затуманивается. Я моргаю, но ясность не возвращается. Напротив, свет факелов расплывается полосами, как кровь на камне. Я качаю головой, потому что это все, что у меня осталось. Отрицание. Упрямство. Отчаянная потребность, чтобы это оказалось ложью.

Потому что если это правда…

Если это правда, то я не просто совершила ошибку. Не просто предала Каэля. Не просто разрушила его план.

Я открыла свое тело Смерти.

— Он ублюдок, — выплевывает Каэль. — Но не по крови. Он ублюдок, потому что не знает любви. Ни вины,