Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Заставить… его?

— Переспать со мной. — Не знаю, почему кошусь на ребра Дарона, я чувствую себя так, будто признаюсь в измене. Будто все это не было частью плана с самого начала. — Он хотел этого. Я была на столе у очага, его руки были повсюду, он был готов…

— Да-да. — Взгляд Вейла уходит в пол, челюсть движется, словно он пережевывает что-то горькое. — Не припомню, чтобы я просил подробностей.

Я смотрю на него чуть дольше, чем следовало бы, понимая, что здесь нет места ревности человека, который сам подталкивает меня к смерти, какой бы она ни была.

— Он остановился. И… и он разозлился.

Глаза Вейла снова находят мое лицо, но в них что-то обостряется, зелень становится темнее, холоднее.

— Разозлился?

— Был в ярости. Мы поссорились. Я… я была в отчаянии и просто… — Жар стыда ползет по шее. — Когда он понял, что я знаю больше, чем должна, когда я умоляла его накормить проклятие, он… — Горло перехватывает, но я заставляю себя продолжать. — Он сказал, что проклятие закончится на нем.

Вейл замирает. Затем издает тихий, безрадостный смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Как? Как оно может на нем закончиться?

— Я не знаю. — Я вспоминаю тот момент, когда спросила об этом Каэля. Его взгляд. То, как он открывал и закрывал рот, но не находил объяснений. Никакой надежды. — Я видела в его глазах беспомощность. Но…

Но письмо.

Если у него действительно ничего нет, если это просто упрямство, наряженное в благородство, то зачем так хватать этот лист? Зачем эта таинственность? Зачем угрозы? Разве так ведет себя человек, у которого нет плана?

В животе все сжимается.

Я просто… я не знаю.

— Но что? — Взгляд Вейла падает на мои губы, будто он ищет на них синяки, которых нет. Когда он снова смотрит мне в глаза, его голос звучит почти мягко. — Что еще было сказано? Ты узнала что-нибудь о том гонце? О чем они говорили?

Синяк на бедре пульсирует в такт угрозе Каэля. Если я расскажу Вейлу о письме, Каэль может исполнить свое обещание. Я смотрю на осунувшееся лицо Дарона, на его прерывистое, хриплое дыхание, и внутри все холодеет.

Мы ведь в любом случае трупы, верно?

— Я кое-что узнала. — Я сглатываю. Сказанного не воротишь. — Он писал письмо. Я видела несколько строк, прежде чем он его вырвал.

Вейл прищуривается.

— Что там было?

Я стискиваю зубы. Раз. Два.

— «Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

— Иначе что?

— Это все. Дальше я не прочла. — Не успела, прежде чем он скомкал его так, будто от этого зависела его жизнь. — Для него это настолько важно, что он угрожал повесить меня и мою семью, если я кому-нибудь расскажу.

Его челюсть сжалась. Он делает шаг, затем другой, покои внезапно становится ему тесны. Он проходит вдоль изножья кровати, его сапоги едва слышно шуршат по доскам.

Печь трещит.

Свеча мерцает.

Пальцы Вейла то сжимаются, то разжимаются у бедер, словно ищут рукоять меча, которой там нет.

— «Спрячьте ее», — повторяет он тише, пробуя слова на вкус, как яд. — «Готовьте обряд. Он не должен найти ее». «Происхождение…» — Он замирает. Склоняет голову, взгляд становится расфокусированным, будто детали пазла за его глазами встали на свои места. — «Первичное… толкование».

— Вейл? — голос срывается. — Что это? Что все это значит?

Его глаза лишь чуть-чуть расширяются, но этого достаточно, чтобы у меня внутри все перевернулось. Это не гнев, не шок, а понимание. То самое, за которое приходится платить. Он смотрит на меня, и впервые с нашей встречи его самообладание сменяется чем-то похожим на панику.

— Оставайся здесь, — бросает он слишком резко. — Ничего не предпринимай, ты поняла?

— Что…

Он рывком распахивает дверь, впуская холодный воздух коридора, и вылетает вон, словно за ним гонятся.

— Мне пора.

Я бросаюсь за ним, скользя по доскам, подол платья бьет по щиколоткам.

— Вейл! — шиплю я, выбегая в коридор. — Скажи мне, что ты…

Влажный, сдавленный, неправильный звук обрывает мои слова.

Я резко оборачиваюсь.

Дарон.

Он бьется в конвульсиях на кровати, плечи его дергаются, рот раскрыт, словно он пытается вдохнуть сквозь густую грязь. Серо-черный сгусток, густой, как паста, выкатывается из уголка его губ и медленно, омерзительно тянется нитью на простыню. Он издает уще один звук, похожий на захлебывающийся кашель, пальцы слабо скребут по одеялу.

— Нет… Дарон! — Я залетаю обратно, падаю на колени у кровати, дрожащими руками подкладывая подушки ему под спину. — Дыши, идиот. Дыши!

Я приподнимаю его голову, осторожно, стараясь держать его под углом, чтобы то, что мешало дышать, вытекало наружу, а не душило его. В нос бьет запах гнили, железа и чего-то кислого, от чего режет глаза.

Позади меня коридор пуст. Вейл не возвращается.

Единственный звук в покоях — влажный хрип моего брата. Руки мои измазаны серой дрянью, а пятно расползается по чистым простыням, будто сам дворец высасывает из брата жизнь.

Глава двадцать девятая

Элара



Два дня слились в один — серый и удушливый.

Длинные, тягучие отрезки времени, когда солнце толком не встает, а дворцовые часы словно тикают медленнее, будто гниль в стенах заразила само время. Я двигаюсь как в тумане между покоями Дарона, матушки и моей спальней, как призрак, блуждающий по коридору умирающих существ.

Два дня я не видела ни того, ни другого мужчину.

Нервы натянуты, как истерзанные канаты, готовые лопнуть от любого шороха. Котелок, который я принесла Дарону раньше, пуст, но съел он его содержимое или пролил, я не знаю. Поэтому я спускаюсь вниз.

Я несу пустую посуду сквозь сумерки нижних переходов. Слуги, которых я встречаю, опускают головы, отводят глаза. Они знают. Все знают, что что-то не так, это напряжение заставляет наши спины каменеть.

Я толкаю тяжелую дубовую дверь кухни, но привычного грохота кастрюль и сковородок нет. Поздно, огонь в печах притушен. Я набираю бульон, разливаю по порциям и иду обратно.

Мой путь лежит мимо оранжереи. Стеклянное строение высится в сгущающейся тьме, по стеклам стекает конденсат, размывая причудливые очертания теней.

Я крепче сжимаю котелок — керамика жжет ладони — и ускоряюсь. Просто хочу вернуться к Дарону. Просто хочу…

Где-то лязгает металл.

Я вздрагиваю, едва не уронив суп, когда из влажной темноты, четко вырисовываясь на фоне лунного света, вываливается фигура. Человек пошатывается, хватается за раму и делает резкий выпад вперед. Ко мне.

— Ты! — Рев невнятный, густой от ярости и выпивки.