Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Его тяжелая, горячая, требовательная плоть освобождается. Он снова подается вперед, цепляясь в мои бедра, и прижимает головку члена прямо к моему входу.

Давление огромно, распирающая тяжесть растягивает чувствительную кожу. Я заставляю мышцы расслабиться, раскрываясь шире для вторжения.

Еще немного.

Это должно произойти.

Но он не входит.

Он замирает, его бедра дрожат от непосильного труда сдерживаться. Он смотрит вниз, туда, где наши тела соприкасаются, где он вот-вот пронзит меня. Затем поднимает взгляд; его дыхание тяжелое, лицо искажено чем-то, похожим на гнев.

— Черт! — Проклятие вырывается из него громко и резко. Он отрывается от меня, отступая на шаг. Дрожащими руками поспешно прячет член обратно в брюки. — Я не могу.

Внутри все обрывается.

— Что? — голос мой звучит резко. — Каэль…

— Я не могу этого сделать, — повторяет он, и в его тоне появляется жесткая, ломкая нотка. Он отворачивается, вцепляясь в каминную полку. — Если я возьму тебя, я встану на путь своего отца. Этого не будет. Никогда.

В животе все переворачивается.

Никогда?

Смятение тут же превращается в яд.

— Что значит «никогда»? — Соскальзываю со стола, ноги дрожат при ударе о пол. Я оправляю платье, мечась между тревогой и унижением. — Это… это потому что я служанка?

— Не будь дурой, — огрызается он, оглядываясь. — Ты знаешь, что причина не в этом.

— Тогда в чем же? — Я делаю шаг к нему. — Вы хотите меня… я чувствовала. Каэль, вы меня хотите.

Он резко разворачивается, и мука на его лице заставляет меня застыть.

— То, чего я хочу, не имеет значения!

Его крик заставляет замолчать даже огонь. Лишь через мгновение пламя снова принимается трещать с издевательской веселостью в этой тишине.

Мысли мечутся, меня тошнит от осознания. Он не возляжет со мной. А если он не возляжет со мной, он на мне не женится. Если не женится, я не стану королевой. А если я не стану королевой, я не смогу умереть.

И если я не умру…

Умрет Дарон.

Эта мысль падает в сознание, как нож гильотины. Она отсекает остатки гордости, колебаний и стыда. На кладбище нет места достоинству. Если он не идет в ловушку добровольно, я должна его затащить. Возбуждение должно перевесить совесть.

Я шагаю вперед, игнорируя предупреждение в его глазах.

— Не говорите так, — шепчу я, голос сорван от паники, которую я и не думаю скрывать. — Не говорите, что это не имеет значения, когда ваше тело кричит об обратном.

— Элара, прекрати.

Я мгновенно сокращаю расстояние между нами.

— Я хочу вас.

Я не даю ему времени отступить, не даю времени подумать. Хватаю его руку, прижимая к своей талии, а другой цепляюсь в хрупкий шелк платья. Я рву ткань вниз, обнажая грудь перед ним и светом огня.

Каэль резко вдыхает, этот рваный звук царапает тишину. Его взгляд падает на мою кожу, зрачки расширяются, пока синева не тонет в черноте. Он колеблется, жесткая линия его плеч рушится.

— Посмотрите на меня, — умоляю я, прижимаясь к нему всем телом. — Мы хотим друг друга.

Я опускаю руку вниз, находя горячий и твердый, как камень, бугор под кожей брюк. Я сжимаю его сквозь кожу, пальцы впиваются, лаская его длину.

Каэль запрокидывает голову, гортанный стон рвется из его горла. Его бедра инстинктивно, вопреки воле дергаются вперед. Его руки впиваются в мои волосы, крепко держат — не отталкивают, а фиксируют на месте.

— Элара… Черт…

— Возьмите меня, пожалуйста, — шиплю я, воодушевленная дрожью в его теле.

Его кожа покрывается мурашками.

— Нет…

— Я хочу вас внутри. — Я сжимаю его сильнее, чувствуя пульсацию под ладонью. — Возьмите меня. Пожалуйста, Каэль. Просто…

— Я сказал, нет!

Он с силой отрывает мои руки от себя — хватка такая крепкая, что кожа горит, — и отталкивает прочь. Это не удар, а отчаянная, безумная потребность отгородиться. Сила толчка заставляет меня отлететь назад. Каблук цепляется за длинный подол платья, и, не успев ни за что ухватиться, я падаю.

Я с грохотом приземляюсь на каменный пол.

Удар выбивает воздух из легких, зубы лязгают. Я хватаю ртом воздух у его ног. Боль разливается по позвоночнику от удара бедром о камень, но ее тут же затмевает настолько глубокое унижение, будто меня облили кипящим маслом. Я предложила ему все — свое тело, гордость, жизнь, — а он отбросил меня, словно я и есть само воплощение греха.

Каэль стоит надо мной, грудь его тяжело вздымается, руки трясутся, он поспешно оправляет одежду. Он в ужасе не только от меня, но и от самого себя.

Шок проходит, уступая место не плачу, а испепеляющей ярости. Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на боль в бедре, стыд сгорает в яростном желании ударить его так же больно, как он ударил меня.

— Мой брат умирает! — кричу я. — Он гниет заживо из-за вас!

— Не я наслал эту заразу! — оборонительный и уже неприкрытый гнев в его голосе не уступает моему. — Я такая же жертва, как и твой брат!

Я делаю шаг к нему.

— Вы стоите здесь и рассуждаете об обожании, пока Дарон выплевывает легкие в ста футах отсюда!

— Я делаю все, что могу! — орет Каэль, пятясь, пока не упирается бедрами в край тяжелого стола. — Я выделил ему лучшие покои во дворце. Я обеспечил ему весь комфорт, который…

— Комфорт не заменит лекарство! — Слова рвут горло. — Мне не нужны мягкие подушки для его гроба, Каэль! Я хочу, чтобы он жил!

— Нет лекарства, цена которого не была бы слишком высока для меня.

— Значит, вы бесполезны! — Я бросаюсь на него, колотя кулаками по его груди. Следом вырывается всхлип, горе сбивает голос до шепота. — Если вы так меня любите, спасите его ради меня. Пожалуйста…

Каэль смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, в синих глазах видна такая же пытка, как и в моих.

— Кажется, ты знаешь о моей короне гораздо больше, чем тебе положено…

Его слова обдают холодом, но лишь на секунду. Пусть подозревает. Пусть думает, что я часть интриг его брата. Какая разница? Можно говорить прямо и отбросить формальности.

— Люди умирают, Каэль. — Я сглатываю ком в горле. — Пожалуйста, просто… накорми проклятие. Спаси королевство.

Я вижу, как в нем вспыхивает искушение, отчаянное желание согласиться, принять жертву, обменять мою жизнь на спокойствие своей совести.

Пока он не закрывает глаза, и желваки на челюсти его с ужасающей решимостью не заходятся.

— Нет, — шепчет он, и слово падает тяжело, как надгробие. Он хватает меня за плечи, не чтобы притянуть, а чтобы удержать. — Я не стану его кормить,