Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— А ты сообразительный! — произнес король с уважением.

И, как был, нагишом, проследовал к оконному проему.

Свистнул вниз, дождался, пока отзовутся.

— Эй, Дэви! Подай портки! — король захлебывался от смеха. — Да узнай у соколятников, что завтра? Выедем?

Дэвид Дуглас, дальний родич графа Ангуса, постоянный телохранитель и тюремщик короля, здоровенный угрюмый рыжий кабан лет тридцати, с отвращением наблюдал в окне борделя двух юных веселящихся мерзавцев.

А Хепберн в самом деле привел Джеймсу Стюарту настоящую уличную девчонку — вульгарную, как десяток базарных баб, они опять хохотали, как сумасшедшие, слушая ее жаргон и наблюдая ужимки, но воспользоваться естественным путем побрезгали, чем девица была немало разочарована.

Дядя и племянник теперь виделись редко, в основном, ранним утром или в глухой ночи. Патрику хватало молодой силы и на распутство с королем, и на оленью травлю, и на утренние бои на мечах с Джоном. Сам же Джон Брихин появлялся во дворце от случая к случаю и постоянно был чем-то занят. Клирики и нищие порскали из-под ног у графа, если он вдруг посредине дня оказывался в Босуэлл-корте, и были с ним невозможно почтительны… лезли руку целовать, благодаря за милости, которых он точно им не оказывал. Это слегка озадачивало Патрика, но он быстро забывал о мелочах ввиду более крупной задачи — очарования собой короля, с которой, впрочем, справлялся весьма успешно. Случалось, что родственники завтракали вдвоем, и Брихин даже за столом просматривал бумаги, одной рукой берясь за кубок, другой отбрасывая прочитанное слуге, а Босуэлл лениво ковырял пирог с рубленой голубятиной, не имея спросонок аппетита и завидуя дядиной живости. Вот и сейчас зевнул, подумал, что придворная жизнь из кого хочешь сделает желчного меланхолика, высосет до пустоты… рассмотрел укрытый под письмами дяди переплет Писания, из книги свисали закладки с пометками. Это определенно требовало словесного укуса, столь обычного в их совместном житье.

— Как же вы без своих «известных допущений», дядя? — спросил граф не без ехидства.

— С трудом, — огрызнулся епископ, не поднимая взора от чтения. — Благоденствую в молитве.

Услуги любезных дам в Эдинбурге были дороги, но пекся Джон Брихин не о кошельке, а о добром имени. Праведником его называли в городе уже не только за глаза, епископ не отпирался, и одна лишь вдова Ситон при этих словах выражение лица имела очень странное. Пояснил:

— Вам, граф, ни к чему знать тайны ремесла, но это часть жизни необходимая — приглушать сияние святости вольностями в поведении, дабы Господь не усомнился в моем смирении, в том, что я не тщусь быть белее лилий. А на вашем месте я бы придержал язык, друг мой, не то пост и псалмы станут и вашей участью.

— Ничего подобного, — возразил любимый племянник. — Я — не вы, и непременно зачахну от праведности, и мы тогда упустим благорасположение короля. Ибо отнюдь не постом и псалмами жив Джеймс Стюарт, да продлятся дни его царствования.

За ужином они виделись второй раз за день, не считая утренних боев на мечах, но скоро и ужины прекратились.

53

Джеймс Стюарт требовал, чтоб кузен теперь и ночевал в замке, тем паче, что Хепберны — наследственные хранители цитадели Эдинбурга… Весенние дни летели легко, приближалось лето, которое, как надеялся король, рассеет его печали. В королевских покоях нынче играли в карты, музыканты вели быструю мелодию, четыре пары молодых людей танцевали для короля… Джеймс, нахохлившись, занял кресло возле окна, когда Дивный граф, бесподобно изящный в новом винно-красном костюме, так эффектно оттенявшем светлые волосы, поцеловав своей даме руку, вылетел из круга, уселся, не стесняясь, прямо на пол, в ноги Его величеству.

— Вам еще не надоело скучать, дражайший кузен Джейми?

Чертовски хорош или ангельски прекрасен — тут есть нюанс, определяющий отношение.

Темный, винно-красный бархат, густая вышивка золотом по бортам дублета, под самый подбородок загнанный тугой кружевной воротничок, длинные сильные ноги в коротких штанах — граф выглядел как картинка к роману. Он покосился на свои туфли — они были крайне изящны и радовали глаз, и нравились ему безгранично. На пальцах, запущенных в светлую гриву, сдвигающих щегольской боннет лихо, чуть набекрень — россыпь перстней, среди которых подмигивает кровавым глазом фамильный рубин Босуэллов. Но более всего Белокурый был хорош не побрякушками и не костюмом, а тем, что не спрячешь ни под каким тряпьем — жизненной силой молодого животного, хлещущей в его дерзости, азарте, очаровании… И король знал по сплетням, что дюжина придворных дам душу бы продали за благосклонность Патрика Хепберна, но пока что он был кем-то вроде Париса в этом цветнике.

Джеймс посмотрел в красивое улыбающееся лицо почти с неприязнью:

— А что еще мне остается делать, ты, весельчак? Может, ты думаешь, я — пташка, и у меня отросли крылья, чтобы выскользнуть отсюда по воздуху?

— По воздуху не надо, сир, — отмел предположение Хепберн и потянулся к кузену, чуть понизив голос, так что Джеймс и сам наклонился, чтобы расслышать. — Но можно — по плющу, который вот-вот заползет в ваши покои… по веревке… по лестнице, наконец… или убрать грумов Дугласов…. ну, немного замарать руки, конечно, да…

Каждое словцо оттенял он мягкой паузой. Синие глаза неотрывно глядели на короля, и Джеймс пропадал в этом пьянящем, завораживающем взгляде, время останавливалось, когда говорил Белокурый.

— Эй-эй, погоди, что значит — убрать? — королю все-таки удалось стряхнуть морок. — А выйду-то я из замка как? Не положу ведь я в одни руки всю Дугласову стражу?

— Мое дело — предложить Вашему величеству, — отвечал Патрик, пожав плечами. — Я же не Леннокс, не Аргайл, не Бранксхольм, я вообще пока никто — мастер Хейлс, как меня величает ваш регент… а это титул моего дяди! Я не могу поднять людей в достаточном количестве, чтобы штурмовать Эдинбургский замок… да и кто смог бы?

Это был бесчестный ход. Король надулся, он терпеть не мог, когда ему напоминали о гибели Леннокса, и еще о том, он ничто не властен сделать самолично — даже просто подтвердить права наследования, чистые, как слеза.

Патрик тем временем легко поднялся на ноги, выхватил из числа танцующих свою смеющуюся даму и без запинки вошел в фигуру гальярды.

Это был не первый и не последний намек, не