Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Я ещё не простила его.

— Это ваше право.

— И не знаю, хочу ли.

— Это тоже.

— Но хочу спросить сама.

— Значит, спросите.

За стеной прогремело. Нижний архив проснулся окончательно: стражи невыполненных обещаний нашли их след, служители били тревогу, табло, должно быть, уже оформляло «несанкционированное возвращение правды владельцам». Сяо-Лань спрятала свиток за пазуху рядом с розовым талоном предварительного признания. Соседство было нелепым и потому подходящим.

Вэй поднял брачный ключ.

— Нам нужно к ядру печати.

— И к списку служителей.

— И к Цикаде.

— И к бюро.

— И к моей матери мы ещё вернёмся, — сказал он.

Сяо-Лань посмотрела на него. Вэй держался на злости, боли, долге и упрямстве; печать всё ещё забирала его, но теперь у него было больше, за что держаться: не только она, не только дело, но и мать, которую система превратила в исключение вместо начала перемен.

— Пойдём, сын бунтовщицы.

Он поднял бровь.

— Формулировка неожиданно приемлемая.

— А вы, — сказал Вэй, — дочь человека, который рекомендовал плевать в лицо Свату.

Сяо-Лань вытерла щёку рукавом.

— Тоже приемлемо.

Они вышли из комнаты голоса отца вместе. За спиной дождь в ненастоящем окне прекратился. На столе осталась короткая старая записка — «Так будет лучше». Чернила на ней побледнели, и под ними проступила другая фраза: «Пусть она выберет сама».

Глава 27

Добровольные служители

Зал людей без «я» находился ниже отдела первых договоров, и это уже было плохим знаком. В Нижнем архиве глубина всегда означала вежливую надпись и худшее содержимое. На этой значилось: «Зал добровольных служителей. Вход без громких чувств. Личные желания оставлять в ячейке хранения». Рядом висела корзинка с почти прозрачными обрывками фраз: «Я хочу…», «Мне больно…», «Верните…» Каждая оборвалась до того, как успела стать человеком.

— Прекрасно, — сказала Сяо-Лань. — Даже желаниям здесь выдают корзинку.

Вэй Жэнь стоял рядом с брачным ключом. После дела матери он стал тише, но не мягче: мягкость теперь могла оказаться не состраданием, а печатью. Под халатом горели три штриха Свата — два алых, третий серый, почти завершённый.

— Готовы? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

— Вы учитесь у меня плохому.

— У вас широкий выбор.

Это было почти нормально. Сяо-Лань взялась за ручку, а невидимые цикады внутри неё звенели не о лжи, а о тишине. Дверь открылась.

Зал был светлым и потому страшным. Высокие окна показывали небо, хотя они находились глубоко под Небесным судом; у стен стояли столы с кистями, чайниками и документами. Люди переписывали свитки, сортировали красные ленты, вплетали в фонари печати согласия. Они выглядели не сломленными, а спокойными. Женщина средних лет переписывала список отменённых помолвок, юноша раскладывал таблички «семейная польза выше личного колебания», старик чинил печать и напевал без слов, девочка лет шестнадцати несла чай и улыбалась так мягко, будто никогда не злилась. Здесь не было насилия; здесь оставалось то, что появляется, когда насилие уже признали заботой.

— Добровольные служители, — сказал Вэй слишком ровно.

Сяо-Лань коснулась его рукава.

— Смотрите на меня.

— Я здесь.

— Скажите что-нибудь раздражающее.

— Вы вошли в зал повышенной магической опасности, не проверив порог на печати.

— Лучше.

Они пошли между столами. Служители смотрели без любопытства: новая стопка документов для разборки. На одном столе лежали личные карточки: кто-то «добровольно отказался» от сожаления по умершей жене, кто-то — от гнева на семью, кто-то — от любви к человеку неподходящего рода, кто-то — от страха одиночества. Слово «добровольно» повторялось так часто, что уже не могло быть честным.

— Они сами пришли?

Вэй изучал печати.

— Часть, вероятно, да. Часть — после давления. Но юридически…

Он остановился.

— Договорите.

— Юридически это нельзя считать свободным согласием, если человек отдаёт часть себя, чтобы перестать страдать.

— Хороший ответ.

— Неполный.

— Зато ваш.

В глубине зала кто-то поднял голову. Сяо-Лань увидела не лицо — руки. Длинные пальцы, чернильные тени у ногтей, след вечной кисти. Она помнила эти руки лучше лица: пояс, фитиль в лампе, смешные птицы на полях. Теперь они спокойно привязывали красные ленты к белым карточкам.

Ли Вэньцзюнь сидел за столом у дальнего окна. Волосы поседели на висках, лицо стало тоньше, но черты остались теми же. Он выглядел живым; усталости почти не было, боли тоже. Мужчина поднял глаза и улыбнулся — добро, пусто.

— Вы пришли за делом?

Сяо-Лань не смогла вдохнуть. Вэй не подтолкнул, не взял решение на себя — просто остался. Ей пришлось сделать первый шаг самой. Красная лента между ней и Вэем растянулась, но не зазвенела.

— Ли Вэньцзюнь.

— Да. Это имя мне оставлено.

Оставлено. Старое детское ожидание упало на колени и тут же стало злостью, чтобы не умереть.

— Вам оставили имя, как чашку на складе?

— Имена полезны для учёта.

Цикады смолкли: под словами не было никого, кто мог бы солгать. Сяо-Лань села напротив.

— Вы знаете, кто я?

— Ли Сяо-Лань. Моя дочь. Носитель слуха правды. Владелица Нефритового бюро. Лицо, вмешивающееся в процедуры сердечной стабилизации.

— Лицо?

— Простите. Формулировка холодная?

— Не трудитесь.

Он смотрел с тихой добротой человека, который не хочет ранить и уже не помнит, каково это — ранить лично.

— Вы выросли.

— Да. У детей есть такая привычка, когда отцы уходят на одиннадцать лет.

— Я ушёл, чтобы защитить вас.

— Я знаю.

— Вы нашли запись. Хорошо. Значит, больше не несёте лишней ненависти.

— Лишней?

— Ненависть тяжела. Особенно детская. Она помогает выжить, но со временем мешает видеть ясно.

— А вы видите ясно?

— Я вижу спокойно.

— Это не одно и то же.

— Возможно.

Это «возможно» было хуже спора. Память хранила отца обрывками: смех, кисть, запах мокрой бумаги. Возможно, острые части Су забрал первыми.

Сяо-Лань положила на стол полный свиток его признания.

— Это ваше.

Ли Вэньцзюнь посмотрел на свиток, но не потянулся.

— Уже нет.

— Вы отдали его, чтобы защитить меня. И потом остались служить Су.

— Иначе сделка была бы неполной. Он обещал оставить вам дар, я обещал помогать находить тех, чей дар мог разрушить слишком много союзов.

— Вы помогали ему искать детей? Таких, как я?

— Людей. Не только детей. Да.

— Чтобы