Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

на троне, непроницаемый, как статуя, и слушал стук её туфель о мраморный пол — громкий, резкий, точно удары сердца, отсчитывающие секунды до неизбежного взрыва. Вот сейчас из её стеклянных глаз хлынут слёзы, выдавая слабость. Сейчас она закричит, как раненый зверь.

— Я ненавижу тебя! — кричит Иветт, вкладывая в эти слова всю свою боль и отчаяние.

— Неужели, сестрица? — Он поднимает бровь, изображая скуку. — Не останови я этот спектакль на самом интересном моменте, ты бы… А, впрочем, неважно. Утопилась бы в своих фантазиях?

Он даже не смотрит на неё, лишь презрительно ухмыляется — она для него жалкая букашка, недостойная внимания. Руки Иветт горят силой, что струится внутри, и она вспыхивает на пальцах обещанием возмездия, но тухнет, стоит ей выставить их вперёд, напоминая о бессилии.

— Иви-Иви… — с наигранной грустью произносит он, издеваясь.

— Не смей меня так называть! — взрывается она, не в силах сдержать гнев.

— Ты всерьёз подумала, что можешь навредить мне? — Он встал с трона с видом утомлённого её присутствием и отряхнул несуществующую пыль с одежды, демонстрируя превосходство. — Ты лишь усилитель своего драгоценного порядка, жалкий источник силы, но никак не боевая единица.

— Я найду способ уничтожить тебя! Не сомневайся, — бросает она, как клятву, надеясь, что он поверит.

— А ведь я показывал тебе, как хорошо мы могли бы проводить время, если бы подружились, если бы ты дала мне шанс, — он произносит это с таким искренним сожалением, что на долю секунды Иветт почти верит ему.

— Ложь! — почти кричит Иветт, захлёбываясь от гнева. — Ты разрушаешь всех, кто тебя окружает, Иварт, ты губишь их, делаешь несчастными, питаешься их страданиями! Ты — проклятие этого мира.

Иветт бьёт по больному, попадает в цель, и он сжимает кулаки так, что белеют костяшки, сдерживая внутреннего зверя; глаза его чернеют яростью, выдавая боль, которую он так тщательно скрывает. Она задела его. И это — единственная её победа на сегодня.

Ему до зуда в костяшках хочется её придушить. Задушить, придавить к стене так, чтобы раскрошился и мрамор, и её кости, чтобы она превратилась в пыль. Выпустить стрелу, смазанную ядом, и пусть мучительно умирает, пусть её ненаглядный видит, как из неё медленно утекает жизнь, капля за каплей. Вот только не может: рука не поднимается, парализованная чужой волей. Это было бы так легко — убить её за дерзость, за непокорность. Но ему хочется показать, доказать себе и ей, что он может быть милосердным, что в нём ещё осталось что-то человеческое. Или, скорее, продемонстрировать свою власть над собой, над тёмными желаниями.

Она разворачивается и поспешно уходит, как от чумы, оставляя его наедине с яростью.

— Если бы мне однажды сказали, что великий лорд Хаоса, сам Иварт, не убил кого-то за дерзость, я бы посмеялась над этим шутом, — послышался голос Нигмы позади, точно укол ядовитой иглы. — Ты умеешь удивлять.

Иварт раздражённо вздохнул, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

— Ну, тебя же не убил. Вот и сейчас не убил.

Нигма засмеялась — коротко, безжизненно, как эхо.

— Разве? — Она не размыкала скрещённых на груди рук, защищаясь от невидимого врага. — Ты ломал мне кости, душил, засовывал мои руки в огонь, превращая в пепел. Ты давно меня убил, Иварт. Оболочка держится лишь на магии.

Его передёрнуло. Он ненавидел, когда она так говорит — правду в лицо, без обиняков, точно плещет помоями. Ей бы льстить, ползать в ногах, умолять о милости, как делали другие. Но Нигма — другая. Она его зеркало, в котором он видит всю свою уродливость.

— И всё равно ты здесь, — процедил он сквозь зубы, выплёвывая яд. — Значит, тебе это нужно. Значит, ты не можешь без меня.

Нигма склонила голову, будто соглашаясь, но в её глазах плескалось что-то другое — не покорность, а скорее жалость, и это злило его ещё больше.

— Возможно, — прошептала она, и голос её звучал, как тихий звон разбитого стекла. — Возможно, мне нужно смотреть, как ты разрушаешь сам себя. Возможно, это единственное, что мне осталось.

Иварт сделал шаг к ней, будто собираясь наброситься, но остановился, сдерживая себя.

— Ты думаешь, я разрушаю себя? — усмехнулся он, пытаясь скрыть волнение. — Я строю новый мир, Нигма. Мир, где не будет слабости, где будет только сила и власть.

— И где ты будешь править, сидя на горе трупов, в одиночестве и отчаянии, — закончила она за него, и в голосе её не было ни злорадства, ни сочувствия, лишь констатация факта.

Иварт снова сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая захлестнуть всё вокруг. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, уничтожить, но вместо этого лишь отвернулся, глядя в окно на серый, безжизненный пейзаж за стенами поместья.

— Уходи, — процедил он, не глядя на неё. — Я не хочу тебя видеть.

Нигма молча развернулась и направилась к двери, скользя в тишине как призрак.

— Иварт, — заговорила она, останавливаясь у порога и не оборачиваясь. — Ты знаешь, что делаешь всё это зря. Что всё это закончится плохо. Для тебя.

Иварт промолчал. Он сам решит свою судьбу. Он сам создаст свой мир.

— Но ты всё равно продолжишь, — тихо закончила Нигма и вышла, оставив его одного в тишине.

* * *

Иветт металась по своей комнате, как дикий зверь в клетке. Каждое прикосновение, каждый взгляд Иварта, каждое его слово отдавались эхом в сознании, причиняя невыносимую боль. Его голос казался змеиным шипением, касания — смертельной ловушкой. Она чувствовала себя преданной, использованной, сломленной.

Она ненавидела его до дрожи в коленях, до спазмов в груди. Ненавидела его власть, его жестокость, его способность разрушать всё, к чему он прикасался. Ненавидела то, что он заставил её почувствовать, то, что отнял, то, что превратил её жизнь в один сплошной кошмар. Он был прав — ей не выбраться отсюда.

Но в глубине души таилась и другая эмоция — страх. Страх перед ним, перед тем, что он может сделать, перед тем, что уже сделал. Страх перед самой собой, перед той частью её, что подчинялась его воле. Она остановилась у зеркала, вглядываясь в своё отражение, пытаясь найти ответ на вопрос, мучивший её уже долгое время: кто она такая на самом деле? Жертва? Или соучастница? Спасётся ли она когда-нибудь от того, что сделала, от того, что позволяет делать с собой?

Взгляд её упал на браслет, который Кьеран подарил ей когда-то. А под ним, на запястье, — имя того, кого она так сильно любит. Она не знала, что делать, куда идти, как вырваться из этой ловушки. Чувствовала себя