Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

периферии, сражаясь с врагами. Но чёрных голов вокруг оказалось гораздо больше, чем ожидалось — чёртовых фанатиков! Голоса обращённых, хриплые и безумные, вспарывали воздух, точно ржавая сталь, вселяя леденящий ужас. — Они кричат, что слишком рано, — отзывается Иварт; его голос остаётся спокойным, почти бесстрастным, будто он комментирует погоду. — Мы не успели занять позиции. Похоже, их это не радует. — И рявкает приказы: — Рассредоточиться! Отходим!

Всё вокруг смешалось в единый хаос: взметающиеся комья земли, лоскуты синего, красного, графитового. Изуродованные тела, искажённые гримасами боли и ярости, голубые глаза, налитые яркой, ни с чем не сравнимой ненавистью, — как осколки льда, впивались в память. Происходящее накладывалось одно на другое, пугало полнейшей неразберихой, заставляя цепенеть от ужаса, — но секунда вдруг разорвалась, как неудачно наложенный шов, и раздался громогласный звук взрыва, предвещающий лишь одно: скорую смерть. Вдох. Выдох. И всё поглотила непроницаемая чернота. Секундное замешательство сменилось зловещей тишиной, затишьем перед бурей, прежде чем слишком тонкие стенки этого мыльного пузыря лопнули с оглушительным треском, наполнив воздух криками, стонами, выстрелами и ударами — сплошным, невыносимым хаосом. Нигма огляделась, пытаясь отыскать в кромешной тьме своих, распознать союзников, но те, наученные многолетним опытом, натасканные на выживание, хранили молчание, затаившись, точно хищники в засаде.

Наученные… Внутри что-то щёлкнуло, будто ломались кости, и её осенило: все они обучены сражаться вместе с Ивартом, как единый организм, подчиняясь его воле, зная, когда необходимо атаковать, а когда — затаиться. Зная, как выжить в этом аду. И пускай Верховная презирает Вторую Армию, считая её сбродом и отбросами общества, Нигма не сомневалась, что они легко адаптируются к любому бою, превосходя в жестокости даже самых закалённых воинов. Они — дети тьмы, выросшие в его тени. — Ты готова? — раздался рядом голос Иварта. Тихий, шелестящий, как шёпот моря, полного тьмы. Нигма безошибочно нашла его предплечье в темноте и с силой сжала. Немой знак согласия, ответ, не требующий слов. Лживый наполовину, потому что сердце её билось как полоумное, готовое вырваться из груди, а скользкие от пота — или крови? — пальцы судорожно сжимали рукоять клинка, который ей, на самом деле, не был помощником в этой битве. Её клинок — разум, её магия, её воля. Она сама себе оружие. И она готова его применить.

В ушах плещет: солёной ли водой Брукани, отчаянием ли, что позволила себе быть столь глупой, наивной, влюблённой. Распахнув сердце, словно врата замка, впустив в него врага, не осознавая, что это — он. Но не нашлось тех цепей, что смогли бы её удержать — не после вкуса предательства, расползающегося по венам, словно яд. Оно похоже на лёд, сковавший душу; оно похоже на огонь, сжигающий изнутри. Любовь оказалась ложью, предназначавшейся ей с самого начала. Холод, как костлявая рука смерти, пробрался в самое сердце, сковал кости, заледенил кровь, превратив её в безжизненную куклу, лишённую воли и чувств. Нет. Это случилось гораздо раньше, задолго до того, как солёные волны сомкнулись над головой, предрекая скорую гибель. И, право, Нигма, как околдованная, отдала ему всё, без остатка, будто он — единственная причина её существования, единственная путеводная звезда во тьме. А он лишь играл ею, наслаждаясь её слепой верой. Ком в горле душит, перекрывая доступ воздуху, но Нигма заставляет себя вдохнуть. Выдохнуть. Не заплакать, потому что слёзы станут лишь проявлением слабости, а этого она себе позволить не может. Только всё равно — дура последняя, раз позволила отдать себя, без остатка, точно кусок мяса на заклание. Прошлое, как и прежде, выхватывается обрывками воспоминаний, и Нигма успевает только почувствовать его прикосновение — холодное и властное, — прежде чем всё её внимание смещается к тому, кто её столь безжалостно предал. Не любви ей искать в его объятиях — лишь погибели. Его слова, пропитанные ложью, всё ещё звучат в ушах, сжимают сердце, точно тиски, терзают душу голодными волками. Нигма чувствует, как её мир рушится, как всё, во что она верила, рассыпается в прах, но он не отпускает — напротив, прижимает ближе, словно пленницу. Он и не спрашивает её согласия; он лишь наслаждается её болью. Что бы ни было у него на уме, её мнение больше не имеет значения. Ей бы сопротивляться, бороться за себя, — но вдруг понимает с ужасающей ясностью, что совершенно этого не хочет. Не сейчас. Другого «сейчас», конечно, может и не быть. Но. Не сейчас. Сценарий до боли знаком: она — жертва, он — палач, и засмеяться бы этой иронии. Вот уж не подумала бы Нигма, что в подобном может быть что-то похожее на судьбу. Она хочет вырваться, но знает, что этим выдаст свой страх, если уже не выдала: губы дрожат, сердце бешено колотится, обнажая то, чего ему видеть не следовало, — прежде всего, его собственное торжество. Девятнадцатилетняя Нигма Дуате. Неопытная юная ведьма с сердцем, полным наивных грёз, отдавшая его юному принцу Хаоса, — ей казалось это верхом романтики, запретным плодом, сорвав который, она познает истинную любовь. Деля с ним ложе, отдавая последнее, что у неё было, — свою душу, наивно полагая, что это укрепит их связь, она совершенно не осознавала, что подписывает себе смертный приговор, заключает сделку с дьяволом, расплатой за которую станет разбитое сердце и сломленная жизнь. Думала, глупая, что сумеет изменить его, вытащить из тьмы, согреть своим теплом. Нет, это сделает он. Растопчет её чувства, использует слабость, заставит служить своим коварным целям. Жестоко и вероломно, словно безжалостный палач, отрубающий голову невинной жертве. А в награду за преданность и любовь одарит жалкой подачкой — частичкой хаоса, которая должна была сделать её сильнее, но лишь отравила изнутри, разъедая душу, как кислота. — Нигма, моё милое создание, — прошептал он, будто лаская бархатом, а она таяла в его руках, как воск на огне, теряя форму, сущность, превращаясь в послушную тень. — Я ведь ни с кем не делился своим могуществом, только с тобой. А ещё… со своей сестрой, когда придёт её время служить мне. Но ты, Нигма, для меня особенная, — солгал он, глядя ей прямо в глаза. Холода больше не было. Он отступил перед всепоглощающей, обжигающей тьмой, которая проникла в каждую клетку тела, отравила разум, осквернила душу. Тьма и страдания, точно верные псы, стали её постоянными спутниками, преследуя повсюду, напоминая о наивности, о предательстве самой себя, о сломленной судьбе, навеки обречённой скитаться во тьме, без надежды на спасение.

— Сейчас, — командует Иварт, накрывая её пальцы своими. И этого касания, этой искры, проскользнувшей между ними, достаточно, чтобы Нигма воззвала