Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

одинокой, потерянной, обречённой. Одна против него, против тьмы, поглотившей её мир. Так, может, стоит найти способ покинуть это логово змея? И, несмотря на всю ненависть, она знала одно: она не сдастся. Будет бороться до последнего вздоха, до последней капли крови. Вырвется на свободу или погибнет, пытаясь.

Она осела на пол, как сломанная кукла, сотрясаясь в рыданиях, пытаясь выплакать всю боль и отчаяние. Пальцы, дрожа, коснулись имени на запястье.

— Кир, прошу, услышь меня… — шептала она сквозь слёзы, взывая к нему из глубин отчаяния. — Умоляю.

В этот момент, как ответ на мольбу, она могла поклясться, что почувствовала тепло ладони на своём лице — такое нежное и знакомое, — и то, как кто-то вытирает ей слёзы.

— Прошу, не плачь, мой цветочек, — послышался тихий, призрачный голос, заставляющий сердце биться чаще. — Моё сердце разрывается без тебя, видеть твои слёзы невыносимо.

Ей ведь не послышалось? О, святые боги, это не плод воспалённого сознания, не галлюцинация, порождённая отчаянием. Она ощутила призрачное касание губ к своим — лёгкое дуновение ветра, обещание поцелуя.

Это Кьеран. Действительно он, его присутствие, пусть и эфемерное, но такое реальное, такое необходимое ей сейчас.

Связь натягивается сильнее, как нить, соединяющая две души, и вот она уже отчаянно цепляется за его плечи, пусть и невидимые, не в силах расстаться, не желая возвращаться в реальность.

— Забери меня, Кьеран, — прошептала она умоляюще, вверяя ему свою жизнь.

— Я ищу способ снять барьер над его поместьем, — ответил он, и в голосе слышалась решимость, непоколебимая вера. — Как только я это сделаю, я не раздумывая тебя заберу. Ничто меня не остановит.

По телу разлилось тепло, будто луч солнца пробился сквозь тёмные тучи, — тепло надежды, осознания, что скоро она будет с ним, что он придёт за ней, что она не останется одна в этом кошмаре. Скоро ведь? Или это всего лишь очередная иллюзия, призванная обмануть её чувства? Она отчаянно цеплялась за эту надежду, как утопающий за спасательный круг, боясь поверить, что мольбы были услышаны.

* * *

Стены тянутся ввысь, будто стремясь пронзить небеса, а не сдерживать бремя многовековой мудрости и напряжения. Приглядевшись, можно заметить паутину трещин, расползающуюся по каменной кладке, — шрамы времени, крошащиеся воспоминания, облетающие пылью предрассудков. Зал стар. Зал молод. Но так легко представить, как эти самые стены рухнут, погребая под собой Старейшин, разрывая их мантии на куски, рассыпая пепел надежд и амбиций. Так заманчиво думать, как весь Орден, весь Альентар уйдёт под землю. Глубже, чем все тайные ходы и потайные комнаты, чем все проклятия и обеты, чем даже сама тьма — в самое сердце земли, в саму суть магии, которая хранит память о минувших эпохах. Земля помнит, что когда-то было воздвигнуто и разрушено на этом самом месте. Всё чаще эта память отравляет душу. Морша помнит эти залы другими. Вместо строгих мантий — роскошные одежды, вместо шёпота — громкие споры, вместо холода — жар сражений.

Она видела, как рождались и умирали империи, как они — боги — вмешивались в дела смертных, как магия творила чудеса и обращалась в оружие разрушения. И теперь, глядя на нынешних обитателей этого зала, Морша чувствовала лишь разочарование и тоску. Старейшины, скованные страхом и предрассудками, не способные принять неизбежное, казались ей лишь бледными тенями своих великих предшественников. Они забыли о своей истинной силе, о связи с магией, о долге перед Альентаром. В их глазах она видела лишь отражение собственной усталости и разочарования. И ей хотелось, чтобы всё это закончилось. Чтобы стены рухнули, чтобы огонь поглотил все воспоминания, чтобы земля поглотила этот зал и всё, что он хранит. Но она знала, что не имеет права сдаваться. Она, как и земля, помнит всё. И помнит, что надежда умирает последней.

* * *

Кьеран нервно крутил карандаш в тонких пальцах, пытаясь выпустить наружу накопившееся напряжение. Подперев рукой голову, он старался отгородиться от оглушительного шума, царящего в зале, где велись переговоры, которые ему давно осточертели. Надоело. Как только это тягостное заседание закончится, он обязательно выпытает у Меланты и Конрада самые важные детали, а пока… Пока его мысли витали вдали, обращённые к Иветт, к той, что пленила его сердце, без которой его мир казался серым и безжизненным. Он сам себе удивлялся, что наконец смог увидеть её, услышать её голос, пусть и лишь призрачным отголоском, посредством их связи. Но он знал — скоро, очень скоро он заберёт её, вырвет из лап тьмы, чтобы больше никогда не отпускать.

— Сколько у нас времени? — донёсся до него её голос, будто она стояла рядом, касалась его плеча, чувствовала его дыхание. Будто она уже рядом, как он и желал.

— Я не знаю, — ответил он мысленно, голос его звучал хрипло, выдавая смятение. — Правда, не знаю. Но я хотел… Хотел побыть с тобой. Хоть немного.

— Это ты, — прошептала она, и в её голосе прозвучало неверие, смешанное с робкой надеждой. — Это правда ты.

Он коснулся её — не физическим прикосновением, а лишь эфемерным касанием, но при этом ощутил шелковистую гладкость её кожи, будто она была рядом, будто он мог почувствовать её запах, её тепло. Затем нежно провёл по щеке, стирая слёзы, которые она, быть может, прятала. Ей так не хватало его нежности, заботы, тепла…

— Я скучала по тебе, — выдохнула она, и эти простые слова, полные невысказанной тоски, пронзили его, как кинжал.

Кьеран закрыл глаза, словно её слова причинили ему физическую боль, напомнили о его беспомощности. Он взял её руку, будто она действительно была рядом, и поцеловал открытую ладонь, вдыхая её тонкий аромат, пытаясь удержать образ, чтобы не потерять окончательно.

— Иветт, я хочу тебя больше всего на свете, — прошептал он, и слова звучали как клятва, как мольба. — Но я… — Он сглотнул, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Клянусь богами, я себя за это ненавижу.

— За что? — услышал он её обеспокоенный голос, полный тревоги. Иветт в своей беспомощности всё равно умудрялась чувствовать его эмоции.

— Я просто… ревную, — пробормотал он, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.

— Ревнуешь? К кому? — её голос был полон недоумения.

— К себе, — горько усмехнулся он, с трудом выдавливая слова. — Я не могу вынести мысли о том, что он был с тобой. Он. Тот, другой я, которого контролировал Иварт. — Он почувствовал, что его лицо горит, что он готов провалиться сквозь землю от стыда. — В клубе, в той иллюзии…

Кьеран опустил голову, не в силах смотреть ей в глаза, опасаясь увидеть осуждение. Иветт,