Джентльмен Джим (ЛП) - Мими Мэтьюз

— Аппетит пропал? — спросил Аллендейл.

— Что-то вроде того.

Сент-Клер откинулся на спинку стула. У него не было ни настроения есть, ни вообще делать что-либо, кроме как рычать и огрызаться на всех вокруг. «Лев с раненой лапой и тяжёлой головой» — разве не так назвала его Мэгги?

Он мог только догадываться, что она подумала бы о нём сейчас.

Одна неделя без неё — и он уже стал слишком раздражительным для общества. Уже не ледяной и непоколебимый, а угрюмый, вспыльчивый и чертовски беспокойный.

Аллендейл знаком велел слугам удалиться. Шеренга лакеев быстро вышла, прикрыв за собой дверь.

Сент-Клер посмотрел на деда, вопросительно приподняв брови.

Аллендейл устремил на него неодобрительный взгляд.

— Если ты собираешься вести себя подобным образом, тебе лучше поехать за этой девицей.

Это было в лучшем случае прохладным разрешением. Тем не менее оно пронзило Сент-Клера насквозь. Поехать за ней? Да, хотелось ему ответить. Немедленно.

Но его дед не имел это в виду. Это был просто ещё один способ указать ему на недостаток.

— Вы недовольны моим поведением?

Сент-Клер не понимал, чем оно могло не угодить. За прошедшую неделю он сделал всё, что просил его дед. Посетил два бала, четыре представления Шекспира в компании многочисленных дам и джентльменов и даже сопровождал Мэттингли и Викерса на прогулке в парке вместе с мисс Стил и двумя её завидными подругами.

Он действительно сделал всё возможное, чтобы прекратить сплетни о Фреде, Мэгги и Сомерсете. Уж точно его деду не за что было его упрекать.

— Ты больше не разговариваешь, — сказал Аллендейл. — Ты замыкаешься в себе. И делаешь это очень громко. — Он нахмурился. — И что, чёрт побери, с твоей рукой? Ты её щадишь всю неделю. Надеюсь, ты не дрался снова на дуэли?

— Не говорите глупостей, — отрезал Сент-Клер. — Со мной всё в порядке. С рукой и с любой другой частью моего тела.

Это была не совсем ложь.

Его рана заживала. Это не мешало ей причинять боль. Она всё ещё пошаливала время от времени, а швы делали движения неудобными. Он не был удивлён, что дед это заметил.

— Глупости, говоришь? Я наблюдаю за тобой с тех пор, как эта Ханиуэлл покинула Лондон. Ты дуешься, как мальчишка после общения со своей первой женщиной.

— Если вы пытаетесь меня спровоцировать…

— Я пытаюсь привести тебя в чувство, мальчик мой. Ты забыл всё, чему я учил тебя о самоконтроле?

Сент-Клер вздохнул про себя.

— Что бы вы хотели от меня услышать? Я пытался обуздать свои чувства к ней. Избавиться от этого беспокойства.

Он бросил деду искривлённую усмешку.

— Вам не приходило в голову, почему я провожу так много часов, тренируясь у Джексона?

Аллендейл нахмурился.

— Настолько плохо?

Всё было хуже. Куда хуже, чем Сент-Клер ожидал, когда обещал Мэгги остаться в городе.

Жди и надейся, — сказал он ей.

Но он также предупреждал её, что нетерпелив.

— Прошла неделя, — сказал он деду. — Я не знаю, когда она вернётся.

Если она вообще вернётся.

Бисли-парк был великой страстью её жизни. Её место было там, куда больше, чем в Лондоне. Не только из-за её здоровья, а потому что это её дом. Место, которое она любила больше всего на свете.

А что, если она никогда не вернётся? Что, если она решит остаться там? Выйти за Фреда, чтобы сохранить свои права на поместье?

Боже правый.

Она же не… не станет этого делать?

Одна только эта мысль сжала его сердце, будто в тисках.

— Мне следовало поехать с ней, — сказал он. — С моей стороны это было упущением. Но ещё не поздно. Если я выеду утром…

Чело Аллендейла омрачилось возмущением.

— Не будь дураком. Ты рискуешь быть узнанным. Я предупреждал…

— Это не имеет значения, — нетерпеливо ответил Сент-Клер. — Разве вы не видите? Не имеет, если я нужен ей. Здесь я ничего для неё не делаю. А она там, на милость Бертон-Смитов, Бересфорда и его матери.

— У неё же есть компаньонка, разве нет? Дочь Трамбла, кажется.

— Вы не понимаете. — Сент-Клер замолчал надолго, не решаясь озвучить, что именно его так тревожит. — Она не писала, — наконец вырвалось у него. — И не напишет. Не сейчас, когда мы пытаемся пресечь сплетни. Но я не могу не беспокоиться о ней. Она… она не совсем здорова.

— Не здорова? Что, чёрт возьми, с ней?

— Несколько лет назад она серьёзно болела. Грипп подорвал её лёгкие. Иногда, когда она перенапрягается, ей становится трудно дышать.

Аллендейл вернулся к ужину.

— Ты знаешь, что я думаю о хрупких, болезненных особах.

— Она не хрупкая. Она самый сильный человек из всех, кого я знаю. Самый сильный и самый смелый. — В горле у Сент-Клера встал ком. — Она спасла мне жизнь в Сомерсете. Если бы не она…

— Девица с характером. Это хоть что-то. Естественно, ты испытываешь к ней благодарность.

— Это больше, чем благодарность. Я же говорил вам. Мои чувства к ней…

— Чувства, тьфу! Ты, кажется, был вполне готов забыть о них до нашего приезда сюда.

Аллендейл наколол кусок осетрины на вилку.

— Ты не хандрил в Риме или Венеции, насколько я помню.

Выражение лица Сент-Клера стало жёстким. В те первые дни, когда дед взялся за его перевоспитание, у него не было и минуты на хандру. В самом начале каждое его мгновение бодрствования поглощали уроки. Бесконечные уроки от череды безжалостных иностранных наставников.

Ему пришлось учить всё заново. Не только чтение и письмо, которым Мэгги научила его ещё мальчишкой. Ему пришлось заново учиться ходить, говорить, думать. И самое главное — ему пришлось доказать, что у него есть способность меняться. «Исходный материал», как называл это его дед.

«Нет смысла тратить на тебя время, если у тебя нет на то способностей, — часто говорил он. — Можешь сразу же вернуться туда, откуда пришёл. У меня нет терпения к парню, который не прилагает усилий».

Сент-Клер приложил усилия. И ещё больше усилий.

Он учился без устали, его время в классе прерывалось только занятиями с фехтовальщиком или стрельбой в тире. Со временем он овладел пистолетом и искусством шпаги. Но самым трудным было обуздать собственный непокорный нрав.

Ничто не давалось легко. Каждый день заканчивался полным физическим и душевным изнеможением. И затем он засыпал, лишь чтобы наутро начать всё сначала. Снова и снова. Тренировки, учёба, познание — до тех пор, пока он не только не стал выглядеть и вести себя иначе, но и сам стал другим. Пока Николас