Убей любимых - Л. Э. Харпер

делают комплименты, связанные с их внешностью, а Кайла – далеко не поэт. Не уверена, что она, с ее скудными навыками общения, когда-нибудь одаривала его достойным комплиментом. Вся химия между ними на страницах моих книг была вдохновлена шутливыми перепалками из молодежных романов.

Это глупо. Хуже того, это опасно. Я на скользкой дорожке, ведущей от комплиментов к чувствам и далее к признаниям, произносить которые я не хочу. Надо с этим заканчивать.

– Ладно, в общем. – Я откашливаюсь. – Думаю, звездный мох нам пригодится.

Вален моргает от такого поворота беседы, но подхватывает:

– Не самый аппетитный ужин, но бывали и похуже. Как знать? Может, это повкуснее пеммикана.

– Не в качестве еды. Как навигационный прибор. Чем дальше на север, тем хуже будет погода. Мы не сможем полагаться на звезды. Но листья мха всегда смотрят на север, видишь? Магия влечет их к Акариону, к Северной Звезде.

«Которая сияет так же ярко, как твои глаза», – нашептывает мой мозг. Я заталкиваю эту реплику обратно на случай, если когда-нибудь решу написать халтурный любовный романчик.

Он чуть заметно изгибает губы.

– Давай заберем его в лагерь.

Хотя провизии наша вылазка не принесла, остальных впечатляет предложенный мной способ навигации. Один балл звездному мху. Он все-таки оказался чем-то полезен.

Ашер достает стеклянную бутылку, полную питательного сильфидьего молока, и мы с друзьями передаем ее по кругу. Он вливает часть богатого белками напитка в клыкастую пасть Рексы перед тем, как предложить последний глоток мне.

Я мотаю головой.

– Поделите между собой. Я же ничего не делаю.

– Шутишь? – говорит Ашер. – Ты провела нас сквозь бесчисленные преграды.

– Я не летаю, не могу заклинать…

– Зато ты гений. – Это уже не Ашер, а Вален. – Ты нужна нам здоровой и в ясном уме, если мы надеемся добраться до Венца Мира. Так что, мой дорогой автор, я настаиваю, чтобы ты допивала.

Я отмечаю, что Вален тоже перестал называть меня Кайлой, но слишком измотана, чтобы осмыслять всю подоплеку этой перемены. Мой беспокойный разум, обычно склонный жадно хвататься за любые мелочи и вдумываться в них, пока я не превращусь во взвинченную развалину, сейчас милостиво молчит. Ашер опрокидывает остатки напитка мне в рот. У молока пресный, простой вкус, но даже несмотря на то, какое оно ледяное после полета, мне становится теплее.

– Нужно заняться твоими руками, – говорит он.

– Сейчас с ними все нормально. Правда, – добавляю я, когда Рекса беспокойно утробно урчит. – Подождут, пока мы отдохнем.

И мы устраиваемся на отдых, потрепанные и промокшие. Лежа между Фир'талом и потрескивающим костерком, я превращаюсь из сосульки в человека. Цендрион и Рекса служат заслонами, и это вкупе с защитой, дарованной каменной глыбой, оберегает нашу поляну от секущего ветра.

Остальные один за другим засыпают. Фир'тал жмется ко мне и, даже задремав, продолжает сушить мою одежду. Ашер мирно похрапывает, примостившись под крылом у Рексы. Только Вален продолжает бодрствовать. Сидит справа от меня и скармливает пламени ветки.

– Тебе надо поспать, пока можно, – говорю я ему.

Он какое-то время молчит. Смотрит в бескрайнюю ночь, так что я почти решаю от него отстать.

– Ты однажды сказала, что была частью каждого персонажа, а каждый из них был частью тебя, – шепчет он, прерывая молчание. – Это включая призраков и тенечудищ? И лорда Залора?

– О, особенно его. – Брови Валена прячутся в растрепанных ветром прядях, успевших отрасти в дороге, и я вздыхаю. – Ну, и да, и нет. Он воплощал одну из сторон моей тьмы. И потому был для меня важен.

Между нами повисает тишина. Трещит костер. Я ногой подкидываю в огонь очередную ветку.

– Можешь описать ее? – просит он наконец. – Свою тьму.

Я задумываюсь. Вален психически устойчив. Хорошо приспособлен к жизни. Боюсь, он такого не поймет. Зато не боюсь, что он станет, подобно людям на Земле, высмеивать или презирать меня. Я с шумом выпускаю из легких воздух, собираясь с силами. Искренность тоже требует храбрости.

А герой должен быть храбрым.

– Думаю, она состоит из разных вещей. И она своя для каждого, кто с ней столкнулся, – начинаю я с осторожностью человека, на цыпочках пересекающего минное поле. – Суть в том, что мой мозг работает не совсем так, как положено. И я никак не могу это исправить. Я пыталась не обращать внимания, пробовала медикаменты – зелья по-вашему – и пробовала топить себя в алкоголе, и еще я старалась… я так старалась быть другим человеком.

От меня не ускользает ироничность того, что мое желание наконец исполнилось. Однажды утром я проснулась в теле Кайлы Старблэйд, и все же меня до сих пор преследует тень той, кем я была на Земле.

– Почему ты хотела быть кем-то другим?

– Спроси лучше, почему не хотела, – острю я. – Этот список покороче будет.

Вален не смеется. Его взгляд вдумчиво блуждает по моему лицу, словно что-то выискивая.

– Но в тебе так много всего.

Мое сердце бьется о ребра – томясь по нему или скорбя обо мне?

– Говорят, нужно всегда оставаться собой, – шепчу я.

– Кто говорит?

– Ну, знаешь, они. Все. Общество. Мир. – Я трясу головой, прогоняя мысли об этом мире с его токсичными идеями. – Говорят, да не уточняют, что уникальность всегда сродни одиночеству.

– Ты бы предпочла быть похожей на остальных? – интересуется Вален.

– Не знаю. Едва ли. Но будь я такой, жить наверняка было бы проще. Любить то же, что остальные, слушать те же тупые попсовые песни, что и они, и вести себя так, как положено каждому так называемому нормальному человеку… Думаю, это было бы удобно.

– Как по мне, это было бы еще бóльшим одиночеством.

– Было бы скучно, наверное. Но разве не здорово уметь находить радость в обыденных вещах? Да хоть в чем-нибудь?

Моя тьма забрала радость из всего, что я делала, принесла страдания и вынудила меня закрыться. И теперь, когда я всматриваюсь в свои воспоминания о Земле, я вижу только эту тьму.

– Хотела бы я быть счастливой, – бормочу я. – В смысле, действительно счастливой. Без притворства. Искренне тянуться к другим. Иметь с людьми что-то общее. Понимать их шутки, смеяться вместе с ними, и… ладно, тебе такое не представить.

Я украдкой смотрю на него. Решительно сжатые челюсти намекают на то, что он готовится сказать что-то важное, и я внезапно чувствую страх.

– Я никогда не хотел служить, а теперь командую Смертным Союзом, – говорит он. – Мне кажется, что все смерти и проигранные битвы – моя вина. Порой я думаю, что проще было бы сдаться Залору, чтобы перестать это чувствовать. Думаю, что