Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

— Твой жених Андрей… Алексей, — он говорил сбивчиво, торопливо. — Он просил тебя вывести отсюда, он хотел бежать с тобой!

Екатерина нахмурилась, переводя непонимающий взгляд то на Юру, то на Николая. Сознание покидало ее.

— Вы…как две капли воды… — хрипло сказала она. — Скажите Леше, что я люблю его… Пусть простит меня. И я его прощаю. Мы все равно не могли быть вместе.

Ее зрачки замерли, и дыхание остановилось. Юра и Николай молча переглянулись.

— Юра? — послышался женский голос откуда-то сверху.

Оба подняли головы. Рядом с ними стояла Анна, будто была здесь все это время.

Глава 43. Последнее письмо Екатерины

Она запомнила лишь вспышку света, хоть и длилась она не меньше вечности. Но это не тяготило. Вечность становится наказанием, только если у тебя есть физическое тело, память и земля под ногами. Но у нее ничего из этого не было — только бесконечное, бесплотное сознание.

Когда вспышка закончилась, появилась комната. Бледные стены, тяжелый пыльный воздух, широкая кровать, шелковые кресла и письменный стол у окна, на нем — чернильница и стопка бумаги под пресс-папье. Пространство вокруг проявлялось быстрее, чем возвращалась память. Быстрее, чем она успевала понять, кто она.

Она подошла к зеркалу справа от стола. Отражение не удивило, не напугало. Она помнила и себя, и эту комнату вокруг. И в то же время не понимала, кем была в этой комнате. В голове толпились смутные воспоминания, как кадры в сломанном перископе: зрительный зал, оглушительные овации, мужская рука на талии и вальсирующие пары вокруг, кафедра в университетской аудитории, набережная Волги, шум катера на Неве. То и дело что-то складывалось, но тут же рассыпалось. Почему-то вспомнилось, как ее швырнуло влево во время поездки в карете, когда лошадь резко затормозила. С ней был мужчина, красивый, с серыми глазами. Как его звали? Алексей? Андрей? Она видела его в черном пальто в библиотеке, среди железных стеллажей, в тусклом свете ламп.

— Анна, — прозвучал в голове его низкий голос.

Он сказал это ей, но имя было будто чужое, хоть и ее так часто называли. Но ее настоящее имя — Екатерина. Да, однозначно Екатерина.

Она была рождена Екатериной, крещена Екатериной, помолвлена Екатериной. Екатериной и отпета.

— Я погибла Екатериной и воскресла Анной, — сказала вдруг она собственному отражению.

Это осознание пришло внезапно, и она произнесла это вслух — твердо и холодно, чтобы не потерять снова. Картины прошлого пронеслись в памяти, но уже последовательно и ясно, будто кто-то отмотал назад пленку, на которой рассыпался карточный домик. Она опустила взгляд на стопку бумаги, села за стол и взялась за перо. Она точно знала, что должна была сделать. Знала, что вся ее жизнь, обе жизни — вели ее к этому столу, к этому моменту. К письму, которое ей нужно было написать.

Она положила перед собой лист и обмакнула перо в чернила.

Мой дорогой Алексей,

Как бы мне хотелось, чтобы мне никогда не приходилось писать всех этих писем. Раньше мне казалось, что у слов есть сила. Что они могут все изменить. Исправить ошибки, залечить раны, построить разрушенное, разрушить построенное. Теперь, когда мы стали узниками слов, которые сказаны либо слишком поздно, либо не сказаны вообще – я понимаю, что смысл вовсе не в них. Истина – всегда в сердце. И она не нуждается в том, чтобы быть произнесенной.

Я считала себя преданной, а тебя — предателем. Считала, что ты причинил мне боль, за которую должен был поплатиться. И даже теперь, когда я знаю правду, когда знаю, что ты хотел меня спасти, но твои слова, будь они прокляты, не были мной услышаны вовремя — я знаю, что это все равно ничего бы не изменило.

Я больше не считаю тебя виноватым. Но и себя — тоже. У той Екатерины, что по собственной воле выпила яд, не было другого пути. Та женщина, которой я была тогда — не видела смысла без любви. Оставшись в живых, я была бы обречена на вечные страдания, как преданная женщина, отвергнутая не только обществом, но и тобой. Я сама нарекла тебя и своим спасителем, и своим палачом. Екатерина, что погибла в тот роковой вечер в гримерке горящего театра, всего лишь выполнила свое предназначение.

Однако признать и принять его ей не хватило духа. Я осталась жить здесь, в этой комнате, с чернилами, которые никогда не высыхали, и словами, которые не дают уйти. И писала письма больше века, не желая признавать, что я сама выбрала быть жертвой. Сама выбрала быть преданной, заслуживающей отмщения. Желание отомстить тебе, наказать — не давало моей душе успокоиться, отпустить и себя, и тебя.

Но теперь я другая. И я пишу это не для того, чтобы обвинить во всем только себя. Ты совершил подлость. Но твое самолюбие не давало тебе признаться в этом, как мне мое — не позволило посмотреть в глаза собственной слабости. Все трое — ты, я и Николай — прокляты за то, что каждый из нас солгал самому себе. Каждый из нас считал себя жертвой, но на самом деле был палачом.

Я не держу зла. Я знаю, что ты не мог поступить по-другому. Знаю, что тогда это казалось лучшим выходом для нас обоих.

Я прощаю тебя. Но это не значит, что я продолжаю любить. Я думала, что люблю даже в ненависти и злобе. Думала, что любовь выше обиды и предательства, что любить можно с болью, что боль и любовь могут жить рядом в одном сердце.

Но это не так. Любовь — это выбирать человека, даже когда это кажется невозможным. Ты не выбрал. А значит, я не могу верить в то, что окажись ты снова перед этим выбором, ты не поступишь так же. Я не могу верить в твою любовь. И тебе обманываться не стоит. Все, что было между нами – в той жизни, и в этой — было прекрасно. Но это не было любовью. Теперь я это точно знаю.

И это не наказание и не прощение. Это просто конец. Я тебя отпускаю. И ты меня отпусти.

Надеюсь, это мое последнее письмо. Нет, я уверена, что последнее. Потому что в моем сердце больше нет слов.

Я хочу покоя.