Эра белого орлогрифа - Анюта Соколова

— Ты ведь её просто припугнул? — спросила я, когда мы оказались на набережной.

— Сам не знаю, — Бран тряхнул головой. — Вообще-то Зар чересчур трепетно относится к чести рода, и достаточно намёка, чтобы наглую девчонку поставили на место. Однако я хочу, чтобы Катрину Фершо в первую очередь судили за покушение на хаотика. Это было бы правильнее. Но в крайнем случае сгодится и этот повод. Наконец-то в моей фамилии будет хоть какая-то польза.

Он остановился.

— Ши, меня бесит, что за одно и то же преступление простолюдинка и аристократка отвечают по-разному. Зейла Аржад сидит в тюрьме и останется там лет на пять-семь, причём все вокруг с этим согласны. «Конечно-конечно, хаотики тоже люди». А Катрина Фершо разгуливает на свободе, торжествует и по-прежнему хамит тем, кого считает ниже себя по статусу. Её родня нанимает защитника, запугивает или подкупает свидетелей, готовит встречные иски, стирает тебе память — и поступает так, даже не особо скрываясь! Более того, я убеждён, иди речь о нормальном человеке, ничего бы не изменилось.

Я промолчала. Четвёртое солнце почти зашло, его алый диск утонул в тающей дымке над морем. Зажглись фонари, цепочкой ярких звёздочек протянувшиеся вдоль берега. На противоположном краю бархатно-лилового неба показались и настоящие звёзды — далёкие, манящие.

— Тебе никто не говорил, что ты идеалист?

— Постоянно, — хмыкнул Бран.

Ветер стих, волны не бились о камни, а лениво колыхались. Стали острее запахи, откуда-то повеяло цветущей сиренью. Южное тепло расслабляло.

— Давай пройдёмся, — попросила я. — Домой не хочется.

Спустя миг до меня дошло, что я только что сказала. «Домой!» Не к тебе, не в твой дом, а домой… Щёки обожгло огнём.

— Только собирался предложить, — спокойно откликнулся Бран. — Обожаю море во время Первого солнца. Я впервые увидел море в двадцать три года и влюбился в него без памяти.

— А я люблю лес. За нашей школой начинается Сурленский заповедник, иногда в парке зимой можно встретить лис и зайцев. И ещё мне очень понравилось в Ущелье. Там необычно, ярко, пёстро, опасно, но красиво.

— Красиво, да…

Мы пошли вдоль каменного парапета, и, хотя прохожих не стало меньше, почему-то казалось, что мы на набережной лишь вдвоём. Бран начал рассказывать об Ущелье, я слушала — и всё думала, думала, думала…

Разве может за один день человек стать близким? Так, чтобы рядом с ним было уютно и безопасно. Не потому что он — сильнейший одарённый, а потому что он — это он. Бранден. Между нами не было той пропасти, которую я всегда чувствовала между собой и, например, Арвелем Реншо. Её не было, поскольку её не видел Бран. Все люди для него делились не на нормальных и неполноценных, не на простых и знатных, а на тех, с кем он был собой и с кем был Ашино.

И это было… правильно, что ли.

Глава 21

Домой — ох уж это слово! — мы вернулись поздно. Неудивительно, что на следующий день я проснулась, когда Второе солнце стояло в зените. Лежала и улыбалась, пытаясь найти причину хорошего настроения. Мне так легко оттого, что прошла моя глупая детская влюблённость в Динтера Бироша? Словно слетела иллюзия, во власти которой я находилась последние пять лет. Дин — красивая пустышка. По отношению к невесте он ведёт себя гадко, по отношению ко мне поступил ещё гаже. Даже подростки знают противозачаточные преобразования — ему было настолько на меня плевать? Милосердная Тьма, а ведь целитель за прерывание беременности потребовал бы не менее трёхсот шезов — откуда бы я взяла такие деньги? Не говоря уж о позоре и насмешках.

Хорошее настроение улетучилось. Получается, мне ещё повезло, что некто избавил меня от последствий собственной глупости. Хотя убийство нерождённого ребёнка страшный грех, храмовники единодушно осуждают подобное. Они утверждают, что за Пеленой такие люди приравнены к убийцам младенцев и навсегда лишены перерождения. Именно поэтому мальчиков и девочек с четырнадцати лет учат предохраняться. Кроме преобразований, существуют десятки трав и настоек, а я… Сколько раз я назвала себя дурой? Повторю снова: дура. Почему только Бран со мной так возится, не понимаю.

При мысли о Бране на душе потеплело. Я вскочила и помчалась в ванную, затем вновь пересмотрела одежду. Пожалуй, это платье с крупными цветами не такое уж вызывающее. Вчерашний наряд так и висел на спинке кресла, и туфли не думали превращаться в ботинки. Неужели Бран владеет необратимой трансформацией предметов? Невероятно! Впрочем, всё в нём невероятно… Да, но если ботинки не примут свой настоящий облик, то в чём я отправлюсь искать свой уступ в Ущелье?

На кухню я вышла в смешанных чувствах. Пугало то, что необычное для меня чувство безграничного доверия могло быть только игрой моего воображения. Но стоило мне увидеть Брана, который стоял у плиты и что-то помешивал в кастрюльке, как тревоги улеглись. Босой, одетый лишь в свободные штаны и мягкую рубашку, Бран казался простым и домашним. Влажные после душа волосы потемнели и взъерошились, однако от этого он стал лишь симпатичнее.

— Немедленно прекрати так улыбаться! — бросил он, не оборачиваясь. — А то меня подмывает развернуться и улыбнуться в ответ, и тогда манная каша пригорит.

Разумеется, я заулыбалась пуще.

— Ненавижу манную кашу. Доброго солнца!

— Доброго солнца, Ши. Ты никогда не ела нормальную манку: секрет в том, чтобы засыпать крупу в холодную воду и постоянно помешивать.

— Рецепт бабушки?

— Она прекрасно готовила. Могла из обычной морковки нажарить котлет — вкуснятина! Я мелкий постоянно вертелся на кухне, вообще бегал за ней хвостиком. Запоминал, как и что она делает.

— И морковные котлеты поджаришь? — рассмеялась я.

— Нет, на такие подвиги я не способен! Отварить, почистить, натереть, обжарить — где столько времени взять? — Бран весело тряхнул чёлкой и снял кастрюлю с огня. — Разлей чай, пожалуйста.

Каша на самом деле оказалась потрясающей, а у чая был изысканно-тонкий аромат. Не удержалась, приподняла крышечку чайника: среди заварки проглядывали какие-то лазоревые лепестки.

— Бран, ты не стесняешься своих… не совсем мужских увлечений?

— Мужчину делает мужчиной его поведение, — не