Если бы солнце никогда не садилось - Ана Хуанг

хочешь, чтобы я снова доверяла тебе — но как я могу это сделать, если ты сам не доверяешь мне настолько, чтобы впустить меня? — Ее взгляд впился в его, заклиная его отступить, открыться, сделать что угодно, кроме как смотреть на нее этими пустыми глазами. — Блейк, это я. Ты можешь рассказать мне всё что угодно.

Секунды тикали одна за другой.

Дыхание Фарры застряло на полпути в горле, не зная, куда деться из-за сгущающегося в воздухе предчувствия бури.

— Я действительно люблю тебя. — Голос Блейка дрогнул. — Вот почему я тебя отпускаю.

Дыхание вырвалось вместе со всхлипом.

Глупо. Глупо. Глупо.

Ей следовало догадаться, но она всё равно это сделала.

Фарра влюбилась в Блейка — снова. И он разбил ей сердце — снова. В этот раз причиной не были его жестокие слова или бездушное пренебрежение. Она верила ему, когда он говорил, что любит ее, и когда говорил, что она заслуживает лучшего.

Нет, по-настоящему ранило осознание того, что любви Блейка было недостаточно. Недостаточно для того, чтобы впустить ее, и недостаточно для того, чтобы бороться за нее. Он любил ее и всё же отпускал.

Он считал это благородством? Она считала его чертовым трусом.

Блейк выбирал легкий путь вместо того, чтобы позволить Фарре увидеть тьму внутри него. Хотя она хотела ее увидеть. Тьма не пугала ее. Часть ее души упивалась ею, потому что только под покровом тьмы люди осмеливаются показать свое истинное лицо. Всё — хорошее, плохое и уродливое — выходит наружу ночью. Но вопреки расхожему мнению, эти уродливые части не уменьшали ценность человека. Нет, они делали его цельным, а в этом мире нет ничего прекраснее завершенности, ничего более захватывающего, чем знание, что кто-то любит каждую твою частичку — включая те, которые ты сам в себе ненавидишь.

Если солнце никогда не заходит, звезды никогда не засияют.

Но Фарра никогда не сможет показать Блейку красоту тьмы. Он хотел ее всю, но отказывался отдать ей всего себя, и по упрямому изгибу его челюсти и твердости в глазах она видела, что никакие ее слова не заставят его изменить решение.

Если она скажет ему, что любит его, это заставит его лишь замкнуться еще сильнее.

Рядом с болью в ее нутре закипело кое-что еще: гнев.

— Значит, это твой окончательный ответ? — Голос Фарры был похож на лаву, раскаленную от ярости, пока она не остыла и не затвердела толстой, прочной коркой. — Ты отпускаешь меня, потому что ты, цитирую, «не хочешь причинять мне боль»? Даже не сказав, что всё это вызвало? Даже не попытавшись всё исправить?

Блейк не ответил. Лишь судорожное движение кадыка выдало его состояние, а сам он стоял неподвижно, как прекрасная безжизненная статуя, изваянная из мрамора и холодная на ощупь.

Больше говорить было не о чем.

Фарра обошла его и повернула дверную ручку.

Останови меня.

Мягкий ковер в коридоре заглушал звук ее шагов, пока она шла к лифту.

Доверься мне.

Она нажала кнопку вызова, ее глаза горели так яростно, что пламя охватило всё тело, и она почувствовала вкус пепла во рту.

Борись за меня.

Но Блейк так этого и не сделал.

Глава 33

Следующий месяц протек чередой унылых утр и беззвездных ночей.

Блейк отслеживал бег времени не по календарю, а по осколкам своего сердца. Один день — один кусок, добавленный в самые дерьмовые в мире песочные часы, пока у него не осталось ничего, что он мог бы отдать.

Его жизнь в очередной раз развалилась, и без света Фарры всё, что просачивалось сквозь трещины, было лишь уродливой темной жижей. Она вобрала в себя всё, что Блейк в себе ненавидел: его глубочайшие страхи, худшие воспоминания, его самые эгоистичные поступки и постыдные мысли.

Когда он вернулся из Техаса, у него было два пути: рассказать Фарре правду о беременности Клео, включая тот факт, что он на самом деле ей никогда не изменял, или отпустить её.

Первый вариант был тем, который так манил его. Но это был также и эгоистичный выбор, потому что даже если Блейк и не изменял Фарре, он с самого начала её не заслуживал.

К тому же отец Клео был прав. Блейк действительно портил жизни людей. Он ранил тех, кого любил, даже когда не хотел этого.

Свою маму. Сестру. Фарру. Клео. Даже отца, если тот вообще был способен чувствовать боль.

Если бы Блейк остался с Фаррой, он бы снова причинил ей боль. Это было неизбежно, его проклятие.

Поэтому он отпустил её — даже если это означало потерять самого себя в процессе.

— Эй, чувак. Поздравляю с открытием. — Лэндон подошел к Блейку, одетый в черный пиджак от Hugo Boss и джинсы. Дресс-кодом для вечеринки в честь открытия LNY был нарядный повседневный стиль, и гости соблюдали его безукоризненно. — Вечеринка просто отпад.

— Спасибо. — Блейк нацепил улыбку, потому что именно этого все от него и ждали. Сегодня здесь не было места для тьмы, только огни, пылавшие по всему бару, и присутствующие звезды. Светские львицы, знаменитости и бизнес-магнаты — все они сновали по Legends, и судя по их смеху и болтовне, LNY стал грандиозным хитом — три этажа развлечений и эскапизма, которые уже вызвали такой ажиотаж, что они не успевали отвечать на запросы СМИ.

Первый этаж представлял собой классические Legends: спорт-бар, выдержанный в том же высококлассном, но домашнем декоре, который сделал бренд столь популярным в других городах. Люстры из оленьих рогов покачивались над дубовыми столами с кожаными диванами, а огромные плоские телевизоры висели вдоль обшитых панелями стен, транслируя любые виды спортивных соревнований, какие только можно вообразить. Гигантский проекционный экран и восемь рядов сидений в углу в стиле стадиона были зарезервированы для крупнейших спортивных событий: плей-офф НБА, Суперкубка, чемпионата мира по футболу и Олимпийских игр.

Если кто-то предпочитал играть сам, а не смотреть игры, он мог погрузиться в рай игровой комнаты, которым был второй этаж, где имелись бильярдные столы, столы для пинг-понга, доски для дартса, аэрохоккей, настольный футбол, бир-понг, шаффлборд, настольные игры и даже миниатюрный боулинг.

Третий этаж был шагом вверх — в буквальном и переносном смысле — в плане роскоши. Здесь располагался бар с авторскими коктейлями, который после 11 вечера превращался в ночной клуб. Здесь были самые модные диджеи, лучший алкоголь и пятнадцатифутовая башня из шампанского.

LNY был всем, о чем мечтал Блейк. Это ознаменовало переход