Запретная роль - Оксана Хващевская

Для Лигорской было не впервой попадать в передрягу. Одно только заточение в сторожке, у кладбища, чего стоило когда-то. Тогда на кону стояла жизнь, сейчас же репутация и гордость, самолюбие и тщеславие, которое было подвергнуто унижению. О детях Маша в эти мгновения пыталась не думать. Она понимала: если только начнёт, не выдержит. Лучше уж ей подумать о том, какой скандал разразиться, когда обо всём этом станет известно общественности. И что будут писать по этому поводу в прессе. Конечно, они не смогут приписать ей наркотики, но вот алкоголь вполне. Ведь на балу она пила шампанское. Боже мой, да что за бред? О чём она вообще думает? Что за мысли приходят ей в голову… Ей следует в первую очередь подумать о том, как выбраться отсюда и уехать домой. Эта ведь чужая страна. А у неё с собой даже нет паспорта. Всё происходящее казалось какой-то дурной шуткой, розыгрышем, который вот-вот закончится.

А главное, с каким превосходством прочитает обо всём этом Елизавета Аверьянова и Антон. У Гордеева появится ещё один повод для того, чтобы убедить себя в правильности выбора.

Машина притормозила. Девушку силой выволокли из салона и потащили к зданию полицейского участка. Хорошо, хоть наручники не надели. А там усадили за стол и по всем правилам стали оформлять. Для чего? Догадаться было не сложно. Её собирались посадить за хулиганство на трое суток в камеру, «обезьянник», или как там ещё назывался изолятор временного содержания, как какую-то преступницу, к бомжам, проституткам и ворам. Тут даже Машин пофигизм дал трещину, и она принялась испуганно озираться, не представляя, как сможет выбраться из этого всего. А инспектор то и дело задавал вопросы, на которые следовало отвечать чётко, коротко и ясно. Как зовут, сколько лет, домашний адрес, где работает и т. д. Когда она назвала своё имя, он внимательнее присмотрелся к ней, а потом нахмурился и продолжил. Что она делала одна посреди ночи в городе? Зачем бросала камни в билборд? Сколько выпила? Принимала ли запрещённые препараты? Он спрашивал. Она отвечала. А перед ним на столе всё звонил и звонил её айфон. Мужчина пару раз сбрасывал вызов, но телефон звонил снова. На дисплее высвечивалось «Любимый», и Маша кусала губы.

— Беспокоится, — пробормотал мужчина, в очередной раз мельком взглянув на дисплей. — Ладно, так и быть, а то ещё в розыск подаст! — и потянулся к мобильному.

— Не надо! — воскликнула Маша, опережая его намерения, но было поздно. Он нажал на кнопку «ответить», и девушка услышала встревоженный голос Гордеева.

— Маша? Маша, ты где? Пожалуйста, скажи, где ты? — просил он.

— Добрый вечер! — ответил ему инспектор, откашлявшись. — С вами говорит старший лейтенант Иванчиков. Мария Николаевна Лигорская сейчас находится в полицейском участке, она задержана за хулиганство. Мы как раз оформляем её!

— Что? — после секундной паузы, переспросил Антон. — Вы сейчас серьёзно?

— Более чем! Сейчас освидетельствуем её на наличие спиртного или наркотиков в крови, и будет ваша дамочка отдыхать три дня в изоляторе. Надеюсь, за это время одумается, исправится и больше не станет хулиганить!

— Как вы сказали, ваша фамилия? — стальные нотки в интонациях Гордеева заставили Машу поежиться.

— Иванчиков!

— Отделение?

— Двадцать восьмое, — с некоторой долей растерянности ответил старший сержант.

— Значит, слушай меня сюда, лейтенант Иванчиков, если хоть один волос упадёт с головы Марии Николаевны, тебя даже дворы не возьмут подметать, не говоря уже о дальнейшем повышении и так далее. Ты понял?

— Чего? — протянул полицейский, округлив глаза. Но Гордеев уже отключился, а Маше захотелось забиться под стол, обхватить себя руками, закрыть лицо волосами, исчезнуть. При одной мысли о том, что сейчас сюда может заявиться Гордеев, её начинала бить дрожь. Хоть она и понимала, что ему единственному под силу спасти её, вытащить из этой передряги. Но после того, чему она стала сегодня свидетельницей, ей не хотелось ни видеть его, ни разговаривать с ним. Она знала, что снова расплачется. А оттого, что он скажет, всё равно ничего не изменится.

— Это что сейчас было? — грозно сдвинув брови, рявкнул старший лейтенант, обращаясь к Маше.

— Вам лучше не связываться с ним! не поднимая к нему глаз, пробормотала девушка.

— Чего? Эй, дежурный, в камеру её! — скомандовал Иванников.

Машу тут же подхватили под руки и потащили куда-то вглубь помещения. Брякнули засовы, скрипнула тяжёлая дверь. В лицо ударил спёртый воздух, в котором смешались запахи затхлости, курева, пота и чего-то ещё, от чего Машу едва не вырвало. Её толкнули в это сумрачное помещение с единственной тусклой лампочкой под потолком. Двери с лязгом захлопнулись, а она так и осталась стоять, боясь сделать шаг. В этом жутком помещении царила тишина. Только где-то сбоку равномерно капала вода. И сразу представились все ужасы, виданные ею в кино и на съёмочной площадке, а главными из них были крысы и отпетые преступницы.

Те, кто находился здесь, наверное, уже спали, время было позднее. Для неё наверняка здесь тоже имелась койка, но Маша, не собиралась ни садиться на неё, ни тем более ложиться.

— От двери отошла! — гаркнул на неё из-за двери охранник.

Лигорская вздрогнула и зажмурилась, но с места ни сдвинулась.

Минут через пять, может, больше или меньше (эти мгновения, проведённые в камере, перестали быть секундами или минутами, превратившись во что-то холодное и ужасное) двери камеры снова брякнули. На койке из полумрака кто-то недовольно забормотал, а Маша решила: это вернулся охранник и сейчас ей достанется по полной за нарушение приказа. Она поспешно шагнула вперёд, сжалась, ожидая удара, пинка или ещё чего похуже. Камеру прорезала полоска света, заставив её зажмуриться.

— Антон Андреевич, извините, вышло недоразумение… — услышала девушка.

— Максим, позаботься о том, чтобы эти люди, особенно сержант Иванчиков, здесь больше не работали. Все недоразумения решаются очень быстро! — раздался в ответ ледяной, резкий голос Гордеева. — Маша, — следом он обратился к ней.

А она, прикусив нижнюю губу, не стала ждать, что последует за этим. Сорвавшись с места, ничего не видя перед собой, расталкивая людей, попадавшихся у неё на пути, девушка бросилась бежать. И ведь правда, надеялась сбежать…

Только Гордеев, конечно же, не позволил ей этого. Мужчина догнал её на крыльце отделения, схватил в охапку, прижал к себе, игнорируя её яростные попытки вырваться и слова, слетавшие с губ и больно ранившие мужчину.

— Ненавижу тебя, ненавижу! Не хочу тебя больше видеть, слышать, знать. Отпусти меня! Немедленно, отпусти! — сквозь слёзы слабости, страха и боли твердила она и пыталась больнее ударить его кулачком, а он всё сильнее прижимал её к