Ветер с Северного моря - Анна Морион

– Он… Он норвежец, матушка. Он любит море и ветер, – все же решила заступиться за мужа Хелен.

– И рыбу, – констатировала факт ее мать.

– Но он красив, не так ли? И он сделал меня очень богатой… Некоторые из буржуазных молодых девиц влюблены в него… Мне так кажется. – Хелен неловко улыбнулась, надеясь, что ее мать оценит эти качества Бьорна-Магнэ, ведь факт его богатства и ослепительной внешности был неоспорим. Не будет же ее мать отрицать это?

– Да, Хелен, твой грубиян-муж красив… – согласилась миссис Валент.

«Слава Богу, она согласна хоть с этим!» – возрадовалась в душе Хелен.

– … но его внешность и уж тем более его деньги никогда не сделают его кровь благородной, и его персону достойной породниться с нашей семьей или с любой другой знатной, дворянской, английской семьей. Он богат, да, но, моя дорогая… Его богатство – черное, всего лишь пыль и пепел. Он женился на тебе и цепляется за родство с нами. Он богаче твоего отца, а этот дом намного больше нашего. – Миссис Валент вновь вернулась к своему чаю.

– Разве это не хорошо? – с беспокойством спросила Хелен, не понимая, в какое русло были направлены мысли матери, и что означали ее слова.

«Разве это не хорошо, что ваша дочь так прекрасно утроилась в жизни?» – мысленно дополнила свой вопрос она.

– Хорошо? – Ее мать осторожно поставила свою фарфоровую чашку на блюдце. – Буржуа не должны превосходить благородных леди и сэров ни богатством, ни чем-либо другим. Так не должно быть. Они должны знать свое место. Но твой муж, как и все эти новоиспеченные богачи, всеми своими силами пытаются стать нами и отнять у нас наше право на гордость. Они желают попасть в наш круг. Но запомни, Хелен, запомни навсегда: этого никогда не случится. Цвета радуги не должны смешиваться.

Тирада матери была такой твердой, полной брезгливости и уверенности, что Хелен не нашла, что ей возразить. Что ей ответить. Она желала бы встать на защиту Бьорна-Магнэ, мисс Энн Хопс, мистера Блаквэлла, Мэри… Но ее горло словно сдавила белая, с длинными тонкими пальцами, ладонь ее матери.

«Ее уже не исправишь. Ее так воспитали, и она никогда не изменит своего мнения,» – с сожалением подумала Хелен и решила, что больше не будет затрагивать такие темы и пытаться возвысить Бьорна-Магнэ в глазах матери… И возвысить в ее глазах себя саму… Ее дочь Хелен. Потому что в этом нет никакого смысла. Это было невозможно. Нужно было просто смириться… И она это сделает. И заставит смириться с этим супруга. Он так хотел жениться на ней – так пусть теперь знает, к чему приводит брак с английской благородной женщиной.

«И ведь матушка не останется здесь навсегда… Ему просто нужно потерпеть… И мне тоже,» – добавила про себя Хелен и пригубила чаю, спрятав за ней опустившиеся уголки своих глаз.

Сколько ей необходимо было терпеть, Хелен не знала, но спрашивать длительность времяпребывания здесь матушки – долгое ли, короткое, она не стала. И не желала. И боялась. А вдруг этот вопрос ее мать воспримет как угрозу или подумает, что это ее «дорогой зять» пытается изгнать ее из своего дома и разлучить ее с дочерью? Пусть живет в Мидскуг-Манор так долго, как того пожелает ее душа. Чем дольше – тем быстрее срастется оборванная нить отношений матери и дочери семейства Валент.

После завтрака Хелен и миссис Валент, одетые в элегантные, скромные платья, длинные пальто-редингот и чепчики, сшитые по последней английской моде, сели в карету и отправились в город, который, пообещала хозяйка поместья своей родительнице, той придется по душе.

– Значит, вы все это время пробыли в Лондоне? Неужели у вас не было желания вернуться в Брайстед-Манор? К отцу? – осторожно спросила Хелен, когда карета остановилась у большого, красивого кафе, на одной из центральных, широких, чистых улиц. Здесь дамам можно было оставить карету и пройтись пешком, чтобы насладиться теплом солнца на коже, поглазеть на красочные витрины магазинов и ресторанов, восхититься старинной архитектурой, кое-где оставшейся с тюдоровских времен, посмотреть на прохожих: аристократов и богатых горожан (конечно, не утруждающими себя трудом и имевшими возможность провести середину дня на прогулке) и показать себя и свои новые наряды.

Показываясь на публике в новом наряде, Хелен всегда чувствовала себя неловко: каким бы красивым и изысканным он ни был, ей казалось, что окружающие смотрят лишь на ее темную кожу. Она прятала ладони под перчатками, свой стройный стан и крепкую грудь под тканью, но лицо ей было не спрятать, и, по ее мнению, все, кто встречал ее на пути, заглядывали в ее лицо с любопытством, смешанным с неприятием и даже отвращением. И Хелен не ошибалась: жители этого города, как богатые, так и бедные, считали ее странной и несуразной, но, если буржуазия приняла эту странность и никогда не упоминала об этом ни при миссис Нордстранд, ни в своих кругах (ну, разве что для того, чтобы подчеркнуть ее необычность), то аристократы презрительно отзывались о ней «эта мулатка». Бедняки же и их дети смотрели на Хелен с удивлением, но, видя ее дорогую одежду и украшения, проникались к ней уважением и заискивающе просили у нее монетку или две.

Но в этот раз миссис Нордстранд даже не думала о том, с каким типом внимания столкнется сегодня: с вежливым или холодным, ведь все ее мысли занимала мать, а сердце было наполнено надеждой на то, что эта прогулка еще больше сблизит ее с той, что дала ей жизнь, и которую Хелен любила – тогда, сейчас и всегда.

– Брайстед-Манор? Признаться, я ужасно скучаю по твоему отцу, моя дорогая. Как он там, без меня? – тяжело вздохнула миссис Валент, смотря не на дочь, а в окно. – Но Луиза нуждалась во мне больше, и мое место было рядом с ней. Она с таким нетерпением ждала дня своей свадьбы, так волновалась, бедняжка… Но свадьба была пышной и неповторимой. Такой красивой и уточненной невесты Лондон не видел ни разу за все годы своего существования.

«Охотно вам верю, матушка,» – с доброй усмешкой и без капли зависти подумала Хелен, но вдруг ее разум пронзила странная мысль, заставившая ее непонимающе нахмурить брови.

– Луиза вышла замуж, и для нее была устроена такая пышная свадьба… Но я не получила на