Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— И вы думаете, это связано?

— Думаю, возможно.

— Почему?

— Потому что часть документов, которые искал Рустам, уже всплывала в черновых материалах фонда вашей матери. Потому что после ее смерти некоторые файлы исчезли. Потому что ваш отец слишком быстро закрыл вопросы с наследством, доступами и фондом. Потому что Лариса Аркадьевна вошла в дом Лебедевых не после того, как все закончилось, а тогда, когда многое еще горело.

Ася почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Что значит — вошла?

— Я не про брак. Я про деловые контакты.

— Лариса знала маму?

— Да.

Мир качнулся.

Ася схватилась рукой за край консоли. Сухие цветы дрогнули в вазе.

— Нет, — сказала она. — Нет. Мне говорили... Лариса появилась после. Отец сказал, они познакомились уже после маминой смерти. Через общих знакомых. Через благотворительный вечер. Он сказал...

Она замолчала, потому что вдруг услышала, как звучит это “он сказал”. Сколько всего в ее жизни держалось только на этом? Он сказал, мама не была связана с бизнесом. Он сказал, смерть — авария. Он сказал, Лариса появилась после. Он сказал, документы лучше не трогать. Он сказал, семья требует брака. Он сказал, Воронцов узнает правду о матери. Он сказал. Он сказал. Он сказал.

— Вы опять делаете выводы за меня, — прошептала она.

Дамир подошел ближе, но остановился, не касаясь.

— Нет. Я говорю то, что знаю.

— Вы знали это и молчали.

— Да.

— Почему?

— Потому что вы и так стояли на краю.

— А теперь?

— А теперь сами залезли туда, где край уже под ногами.

Она подняла на него взгляд. В глазах жгло.

— Мне надоело, что все решают, сколько правды я выдержу.

— Правда не лекарство, Анастасия. Ее нельзя пить сразу всю, чтобы быстрее выздороветь. Иногда она убивает тем, что приходит без воздуха между ударами.

— А ложь?

— Ложь убивает медленнее. Поэтому к ней привыкают.

Она снова посмотрела на фотографию. Мать рядом с отцом. Папка. Рустам. Летний день. Люди улыбаются, стоят с бокалами, разговаривают. Никто на снимке еще не знает, что спустя время один погибнет в аварии, другую похоронят раньше, третий превратится в Отморозка, четвертый будет шантажировать дочь документами о смерти жены. Или знают? Эта мысль была хуже всего. Вдруг кто-то на этой фотографии уже знает, что будет? Уже выбирает, кого поставить первым под удар?

— Я хочу забрать эту фотографию, — сказала Ася.

— Нет.

— Хотя бы копию.

— Позже.

— Почему?

— Потому что сейчас, если я дам вам копию, вы либо отправите ее отцу в попытке выбить признание, либо будете смотреть на нее до утра, пока не придумаете десять версий, каждая страшнее предыдущей.

— Вы опять решаете за меня.

— Да.

— Вы обещали не становиться как мой отец.

Лицо Дамира стало жестче.

— Ваш отец скрывает правду, чтобы сохранить власть. Я ограничиваю доступ к вещи, которая может толкнуть вас на глупость в состоянии шока. Если для вас это одно и то же — спорить бесполезно.

Ася хотела сказать, что да, одно и то же, что любое “позже” — это способ поставить ее ниже, слабее, зависимее. Но слова не вышли. Потому что часть ее понимала: если бы сейчас фотография оказалась у нее, она действительно могла бы сделать что-то безумное. Написать отцу. Позвонить Ларисе. Отправить Милане с вопросом: “Ты знала?” Сидеть до рассвета, увеличивая задний план, пока лицо матери не распадется на пиксели и чувство вины.

— Я ненавижу, что вы правы, — сказала она.

— Привыкайте. Нечасто, но случается.

Она вдруг почти рассмеялась, но смех оборвался где-то внутри и превратился в усталый выдох.

— Вы невозможны.

— Это мы уже закрепили.

Тишина между ними стала менее ледяной, но не мягкой. Скорее такой, в которой два человека стоят после столкновения и пытаются понять, у кого кровь, а у кого просто снег на рукаве.

Дамир взял рамку с фотографией и поставил ее чуть дальше от края консоли.

— Вы знаете меньше, чем должны, — сказал он.

Ася напряглась.

— Что?

Он посмотрел на нее уже не как на нарушительницу границы, не как на возможного шпиона, а как на проблему, которая внезапно оказалась гораздо сложнее.

— Ваш отец держал вас не просто в стороне. Он вырезал вас из истории. Если вы правда не знали о связи Елены Андреевны с проектом, с Ларисой, с Рустамом, значит, вам рассказывали не урезанную версию. Вам строили отдельную реальность.

Слова легли тяжело, но она уже сама шла к этому.

— А больше чем безопасно? — спросила она.

Дамир чуть прищурился.

— Что?

— Вы сейчас так смотрите, будто я знаю меньше, чем должна, но больше, чем безопасно. Так ведь?

Он молчал.

— Что я знаю опасного? — спросила она. — Что мама была на фотографии? Что отец врет? Что Лариса знала ее раньше? Это уже достаточно?

— Достаточно, чтобы ваш отец начал бояться, что вы перестанете быть управляемой.

— Он уже боится.

— Нет, — сказал Дамир тихо. — Пока он раздражен. Бояться начнет, когда поймет, что вы не просто сопротивляетесь, а связываете факты.

Ася обняла себя руками.

— И что тогда?

— Тогда он перестанет писать сообщения.

— А что сделает?

— Перейдет к действиям.

В коридоре стало холоднее. Или ей показалось.

— Каким?

— Зависит от того, сколько у него осталось рычагов. Ваши деньги — уже меньше. Телефон — меньше. Дом — меньше. Репутация — сомнительно. Мать — главный. Милана и Лариса — дополнительные. Папка — ключевой.

— Вы говорите обо мне как о крепости.

— Нет. Как о человеке, которого слишком долго окружали заборами. Теперь смотрим, какие еще стоят.

Это почему-то прозвучало не унизительно. Больно — да. Но не унизительно. Возможно, потому что он включал себя не в число заборов, а в число тех, кто их считает. Хотя верить этому было рано.

— Я хочу знать про папку, — сказала она.

— Я тоже.

— У вас ее нет?

— Нет.

— Но есть документы здесь.

— Часть.

— Где?

Он посмотрел на нее.

— Серьезно?

— Да.

— После того как я застал вас в закрытом крыле?

— Я же не спрашиваю код от сейфа. Я спрашиваю, существуют ли они.

— Существуют.

— В кабинете?

— Часть.

— В закрытом крыле?

Он молчал.

— Понятно, — сказала она.

— Нет. Вам непонятно. Но вы очень хотите, чтобы было.

— Тогда объясните.

— Не здесь.

— Господи, опять.

— Анастасия.

Он произнес ее имя так, что она замолчала. Не потому, что испугалась. Потому что в его голосе впервые за весь разговор появилась не сталь, а усталость, почти просьба.

— Не в этом коридоре, — сказал он. — Не перед ним.

Перед ним.

Перед Рустамом.

Ася посмотрела на портрет и почувствовала стыд. Они