Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

К утру эта фотография стала не изображением, а занозой под кожей. Ася поймала себя на том, что мысленно увеличивает ее снова и снова: папка в маминых руках, поворот головы, расстояние между ней и Рустамом, отец рядом, но будто не рядом, его бокал, его улыбка, слишком светлая атмосфера вокруг людей, чьи дети потом будут сидеть по разные стороны брачного договора. Она пыталась вспомнить, говорила ли мама когда-нибудь фамилию Воронцовых дома. Нет. Или да? Детская память была ненадежной. Она хранила не факты, а запахи, интонации, обрывки фраз. “Не сейчас, Ася, мама устала”. “Это папины дела”. “Когда-нибудь ты поймешь”. Сколько раз взрослые произносят “когда-нибудь”, не собираясь на самом деле давать этому дню наступить?

Телефон молчал до рассвета. Ни отец, ни мачеха, ни Милана не писали. Это молчание больше не казалось паузой. Оно стало перегруппировкой. Ася уже понимала: семья Лебедевых не сдается, если не получает желаемое сразу. Отец думает. Лариса Аркадьевна подбирает формулировки. Милана, возможно, ждет, когда сможет ударить больнее. Все трое, каждый по-своему, продолжали присутствовать в этой комнате, хотя физически между ними были лес, старый особняк и фамилия Воронцова, теперь стоявшая рядом с ее именем в документах.

Около семи утра в дверь постучали.

Ася уже сидела за столом, в свитере и домашних брюках, с неубранными волосами и тетрадью перед собой. Она купила эту тетрадь еще давно, для эскизов, но теперь страницы заполняли не рисунки, а списки: что известно, что неизвестно, кто врет, кто молчит, какие вопросы нельзя задавать отцу слишком рано, какие — Дамиру без подготовки. Почерк становился все менее ровным от страницы к странице.

— Да?

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Тамара Петровна. В руках у нее не было подноса. Только связка ключей на поясе и выражение лица человека, которому поручили не сообщить, а проследить, чтобы сообщение было выполнено.

— Дамир Сергеевич ждет вас в столовой через пятнадцать минут.

Ася подняла голову.

— Ждет?

— Да.

— Я обычно завтракаю здесь.

— Сегодня не обычно.

— Он так сказал?

— Он сказал, что хватит кормить вас как больную родственницу в ссылке и пора садиться за нормальный стол.

Ася моргнула. Потом медленно положила ручку.

— Прямо так и сказал?

— Нет. Я перевожу с дамировского на человеческий.

Несмотря на усталость, Ася усмехнулась.

— А если я не хочу?

Тамара Петровна посмотрела на тетрадь, на ее лицо, на темные круги под глазами и коротко вздохнула.

— Тогда я принесу завтрак сюда, а он через полчаса сам придет и будет стоять в дверях с видом человека, который не командует, а просто случайно занимает весь проход. В итоге вы все равно спуститесь, только сначала потратите силы на сопротивление. Решайте сами, конечно. В этом доме теперь у всех мода на свободу выбора.

— Вы всегда так умело лишаете человека красивого бунта.

— Красивый бунт требует сна. Вы спали часа два.

Ася хотела возразить, но не стала. Смысла не было. В этом доме, кажется, сон, еда, ложь и попытки тайно зайти в закрытое крыло отслеживали без камер, исключительно по состоянию лица.

— Хорошо, — сказала она. — Через пятнадцать минут.

— И умойтесь холодной водой. Не потому что плохо выглядите. Потому что если Дамир Сергеевич увидит, что вы ночь не спали из-за фотографии, будет чувствовать себя виноватым и начнет злиться.

— На меня?

— На себя. Но попадет всем, кто рядом.

— Уютная семейная атмосфера.

— Другой нет.

Тамара Петровна вышла, оставив дверь незапертой. Ася посмотрела на себя в зеркало и вынуждена была признать: холодная вода не помешает. Лицо было бледным, глаза — темными, губы — слишком сжатыми. Вчерашняя фотография будто стерла с нее последние остатки иллюзии, что можно оставаться сторонним наблюдателем. Она уже внутри. Уже по колено в этой грязной воде. И если остановится сейчас, вода все равно поднимется.

Через пятнадцать минут она спустилась.

В доме пахло кофе, свежим хлебом и дымом. В столовой было светлее, чем обычно: шторы раздвинули, и зимний день, пусть серый и скупой, заполнил комнату ровным холодным светом. На столе стояли не два случайных прибора, как раньше, а полноценный завтрак: омлет, сырники, тонкие ломтики слабосоленой рыбы, горячие булочки, масло, варенье, кофе, чай, графин с водой, фрукты. Все это выглядело почти торжественно — не в свадебном смысле, а в странно семейном. Так, наверное, завтракают люди, которые живут в одном доме и еще не успели возненавидеть привычку видеть друг друга по утрам.

Дамир сидел не во главе стола, а сбоку, напротив второго прибора. Это тоже было замечено Асей сразу. Он не занял позицию хозяина, к которому должны подсаживаться. Он оставил ей место напротив, как будто планировал разговор, а не демонстрацию власти. На нем была темная рубашка, рукава закатаны, волосы чуть влажные, будто он уже успел выйти на улицу или принять душ после ранней поездки. Лицо усталое. Очень спокойное. Слишком спокойное для человека, который вчера застал жену во второй раз у портрета мертвого брата.

— Доброе утро, — сказал он.

Ася остановилась у стула.

— Мы теперь здороваемся как цивилизованные супруги?

— Пытаемся.

— Зачем?

— Тамара Петровна сказала, что если мы продолжим питаться по разным углам, дом решит, что в нем снова траур.

— И вы послушались?

— Я не спорю с женщинами, которые знают, где хранятся все ключи и мой медицинский полис.

Ася невольно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку и села.

— Разумно.

— Я иногда бываю разумен. Не рассказывайте никому, пострадает репутация.

— Отморозку нельзя быть разумным?

— Можно. Но недолго.

Он налил ей чай, не спрашивая, и тут же, словно поймав ее взгляд, добавил:

— Тамара Петровна сказала, вы пьете чай. Если она ошиблась, я торжественно извинюсь перед вашей свободой выбора.

— Не ошиблась.

— Тогда свобода выбора переживет этот удар.

Ася взяла чашку. Чай был крепкий, с легким запахом чабреца. На блюдце лежала тонкая долька лимона. Она вдруг поймала себя на глупой мысли, что в доме Лебедевых никто бы не запомнил, какой чай она пьет. Там ей ставили кофе, если сегодня по расписанию был кофе. Или чай, если чай уже стоял в заварнике. Ее предпочтения не имели значения, если не мешали общему порядку.

— Вы заставили меня спуститься ради завтрака? — спросила она.

— Да.

— Это часть новой стратегии?

— Да.

— Какая цель? Убедить меня, что сырники — путь к доверию?

— Сырники — путь к тому, чтобы вы не упали в обморок посреди очередного расследования.

— Я не падаю в обморок.

— Вы вчера стояли у фотографии так, будто сейчас либо