Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

тень Рустама. Не как призрак, а как память о том, что некоторые слова в этом доме имеют вес, даже если произнесены случайно.

— Простите, — сказал Дамир.

Ася удивилась.

Он произнес это просто, без натуги, без видимого унижения. Как человек, который может признать неудачную фразу, если она ранит не туда. Ей вдруг стало почти неловко за то, как сильно это удивило. Извинение не должно быть чудом. Но в ее семье оно было либо оружием, либо редкостью. Отец не извинялся. Лариса извинялась так, что хотелось самому попросить прощения. Милана говорила “ну прости” с лицом человека, у которого требуют заплатить штраф за чужую царапину. Дамир сказал — и все. Без спектакля.

— Принято, — ответила Ася.

Он кивнул.

Снова тишина. Но уже не такая напряженная.

— Я хочу понять, — сказала она после паузы, — что именно моя мать могла иметь общего с этим архивом. Если ее фонд был связан с социальной частью проекта, документы фонда могут быть в семейных активах?

— Да.

— И если брак дает доступ к части архива, там может быть что-то по ней?

— Да.

— Вы знали это до свадьбы?

— Предполагал.

— Поэтому спросили у Миланы про сестру.

Дамир посмотрел на нее внимательно.

— Она рассказала?

— Да. Сказала, вы спросили, есть ли у нее сестра. Потом ответили отцу: “Пока”.

Он не стал отрицать.

— Почему?

— Потому что в старых материалах несколько раз встречалось имя Анастасии. Не как участницы проекта. Как несовершеннолетнего наследника по линии Елены Андреевны. Потом оно исчезло из активных документов.

Ася почувствовала, как внутри снова холодеет.

— Мое имя?

— Да.

— Где?

— В черновиках по фонду, в распоряжениях о возможной передаче доли, в одном письме, которое пока не удалось восстановить полностью.

— Письмо от мамы?

— Возможно.

Она резко отодвинула стул, но не встала. Просто не смогла сидеть как прежде.

— Вы знали, что там мое имя. Знали, что мама связана с фондом и Рустамом. Знали, что отец меня вырезал. И все равно молчали.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не знал, кто вы для него: жертва, приманка, соучастница по незнанию или человек, которого он убирает с доски. Теперь знаю чуть больше.

— И кто я?

Он посмотрел на нее спокойно.

— Пока — человек, которого долго держали в темноте и который очень зол на лампу, потому что свет режет глаза.

Ася хотела злиться. Правда хотела. Но образ был таким точным, что она только закрыла глаза на секунду.

— У вас невыносимо меткий язык.

— Это не всегда помогает.

— Заметно.

Она снова села ровнее.

— Вы могли сказать мне про мое имя раньше.

— Мог.

— Но не сказали.

— Нет.

— И я должна теперь спокойно завтракать?

— Нет. Но завтрак уже почти закончился, так что требование запоздало.

Ася неожиданно рассмеялась. На этот раз громче. Нервно, зло, но по-настоящему. Дамир смотрел на нее, и в его глазах тоже мелькнуло что-то похожее на смех, хотя лицо оставалось серьезным.

— Вы чудовищно раздражаете, — сказала она.

— Это взаимно начинает становиться полезным.

— Как раздражение может быть полезным?

— Пока вы злитесь, вы думаете. Когда вы только боитесь, думают за вас.

Она замолчала.

Вот опять. Среди колкостей, черного юмора и почти невыносимой прямоты он вдруг бросал фразу, которая ложилась внутрь тяжелым, правильным камнем. Пока она злится, она думает. Когда боится — думают за нее. Так и было. Отец всю жизнь делал ее страх удобным. Страх за мать, за дом, за репутацию, за собственное “без меня ты никто”. Милана пыталась сделать удобным страх перед Дамиром. Лариса — страх быть неблагодарной и глупой. А Дамир, как ни странно, постоянно злил ее. Возможно, это тоже было расчетом. Возможно, частью его странной стратегии. Но злость действительно возвращала ей голову.

— Не делайте вид, что специально меня спасаете раздражением, — сказала она.

— Не буду. Я раздражаю людей естественным образом.

— Очень верю.

Он налил еще кофе. Себе. Потом взглянул на ее чашку.

— Чай?

Ася молча подвинула чашку.

Он налил.

Это был небольшой, почти домашний жест. Не красивый. Не романтичный. Но после разговоров о старых договорах, замороженных активах, смерти Рустама и имени Анастасии в исчезнувших документах он почему-то стал заметным. Чай. Завтрак. Враг напротив, который знает слишком много, скрывает слишком много, раздражает до зубовного скрежета и все же наливает ей чай, не забирая права спорить.

— Если я подпишу брачный договор, — сказала она, — это ускорит доступ к архиву?

— Часть процедур — да.

— Поэтому вам выгодно, чтобы я подписала.

— Да.

— Но вы не давите.

— Вы стали бы сопротивляться сильнее.

— Значит, не давите из расчета.

— В том числе.

— И из санитарного минимума?

Уголок его губ дрогнул.

— Вы запоминаете мои неудачные формулировки.

— Они самоврезающиеся.

— Хорошо. Не давлю еще и потому, что если вы подпишете договор из страха, ваш отец победит даже в моем доме. Мне это не нравится.

Ася посмотрела на него поверх чашки.

— Вам не нравится проигрывать отцу?

— Мне не нравится, когда Виктор Лебедев выигрывает чужими руками.

— Даже если руки мои?

— Особенно если ваши.

Она опустила взгляд. Снова опасно. Снова слишком близко к чему-то, что нельзя пока называть доверием. Доверие — это когда знаешь, что человек не ударит. А она знала только, что Дамир пока выбирает не ударять там, где может. Может быть, для начала этого достаточно. Может быть, нет.

— Вы сказали, что не любите, когда казнят не тех, — произнесла она медленно. — А если окажется, что моя мать была не “не той”?

Вопрос висел между ними долго.

Дамир поставил чашку.

— Тогда я скажу вам правду.

— И все?

— Нет. Тогда мы будем решать, что с этой правдой делать.

— Мы?

— Если к тому моменту вы не уйдете.

— Вы правда допускаете, что я уйду?

— Да.

— А если уйду с тем, что узнаю?

— Значит, я плохо оценил риски.

— И отпустите?

— Если вы уйдете не к вашему отцу — да.

— А если к нему?

В его глазах снова стало темно.

— Тогда буду считать, что он выиграл раунд. Не войну.

— Вы говорите так, будто я территория.

— Нет. Вы человек, за которого идет борьба влияний. Это хуже, потому что территория хотя бы не чувствует вины.

Ася долго молчала.

— Вы можете иногда говорить что-нибудь менее точное? Для разнообразия.

— Попробую. Погода сегодня мерзкая.

Она фыркнула.

— Уже лучше.

— Видите, я обучаем.

— Не обольщайтесь.

И опять между ними вспыхнула эта странная легкость, которая появлялась не вопреки страшным темам, а как будто между ними. Не радость, не флирт в обычном смысле, не романтическое сближение. Скорее возможность не задохнуться, пока они говорят о том, что