Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Дамир подошел к консоли и взял рамку. Ася отступила, давая ему место. Он посмотрел на снимок, но не так, как она. Не изумленно. Не впервые. Он знал эту фотографию. Конечно, знал. Возможно, видел ее сотни раз. Но, судя по тому, как сузились его глаза, он сейчас смотрел на задний план, на ту часть, которую раньше либо не замечал, либо не показывал ей.

— Вы знали? — спросила Ася.

— Что она была на мероприятии — да.

— Что она здесь, на этой фотографии?

— Да.

— И не сказали мне.

Он поднял на нее взгляд.

— Мы знакомы третий день. Из них первый вы выходили за меня замуж по принуждению, второй держали нож у двери, третий нарушили запрет. У нас с вами плотный график откровений, но не настолько.

Она сжала губы. Колкость была почти привычной, но за ней он прятал другое.

— Вы знали, что моя мать общалась с Рустамом?

— Предполагал.

— Насколько близко?

— Не знаю.

— Вы врете.

— Нет.

— Тогда почему все выглядит так, будто вы знаете больше?

— Потому что я действительно знаю больше, чем вы. Но меньше, чем нужно.

Эта фраза ударила почти физически. Больше, чем она. Меньше, чем нужно. Значит, между ними не было симметрии. Она стояла в темноте, он — хотя бы в полумраке. И все, что касалось матери, мог дозировать он. Как отец. Как все.

— Мне говорили, она не была связана с бизнесом, — сказала Ася. — Что это была не ее сфера. Что она занималась фондом, выставками, детьми, чем угодно, только не сделками. Я видела одну фотографию с форума, но думала... не знаю, думала, может, случайность. А здесь она стоит с папкой рядом с Рустамом. Это не случайность, да?

Дамир аккуратно поставил рамку на место.

— Нет.

Сердце, уже и так бившееся слишком быстро, на секунду будто остановилось.

— Что она делала?

— На том мероприятии представляли северный проект.

— Сделку века?

— Так ее называли журналисты и идиоты, которые любят большие слова. На деле — масштабный девелоперский проект с огромными рисками, странными землями, непрозрачными разрешениями и слишком большим количеством людей, которые хотели заработать до того, как кто-нибудь начнет задавать вопросы.

— И моя мать была там почему?

— Официально — как представитель благотворительного фонда, связанного с социальной частью проекта. Медицинский центр, реабилитационные программы, семейный корпус, что-то из этого. Неофициально...

Он замолчал.

Ася почти не дышала.

— Неофициально?

— Не знаю. Рустам незадолго до смерти говорил, что нашел человека внутри системы Лебедевых, который готов передать документы. Я думал, это кто-то из финансового отдела вашего отца. Потом появилась версия, что это была Елена Андреевна.

Ася отступила к стене.

— Нет.

— Я не утверждаю.

— Вы только что сказали...

— Я сказал: версия.

— Моя мать не была информатором.

— А если была?

Вопрос прозвучал не жестоко. Просто. Именно поэтому стало страшно.

Ася посмотрела на портрет Рустама, потом на Дамира.

— Тогда почему мне никто не сказал?

— Потому что информаторы часто живут дольше, если их дети ничего не знают.

— Она умерла.

— Да.

Тишина.

За закрытой дверью в конце коридора что-то тихо щелкнуло — возможно, дом, возможно, труба, возможно, старый замок от перепада температуры. Ася вздрогнула. Дамир не обернулся. Он привык к звукам этого крыла. Или делал вид.

— Расскажите про Рустама, — сказала она.

— Нет.

— Дамир...

— Нет.

Он произнес это не громко, но окончательно.

Ася вскинула голову.

— Вы хотите, чтобы я поняла, почему отец боится документов, но не хотите говорить, кто был ваш брат?

— Я не хочу говорить о нем в коридоре, куда вы пробрались без разрешения.

— Я не пробралась.

— А как это называется?

— Зашла.

— Великолепно. Тогда я однажды “зайду” в вашу память о матери и начну спрашивать, что именно она знала перед смертью. Посмотрим, понравится ли вам разница в терминах.

Она замерла.

Это было больно. Точно. Заслуженно — и все равно больно.

— Простите, — сказала она снова.

Дамир закрыл глаза на короткую секунду.

— Перестаньте извиняться, если собираетесь продолжать.

— Не собираюсь.

— Сейчас — верю. Завтра — посмотрим.

Она хотела возразить, но не смогла. Потому что сама не знала, что сделает завтра, если отец снова напишет про маму, если Лариса пришлет новое требование, если в голове опять начнет звенеть “нельзя”. Гарантировать собственную разумность было бы красивой ложью.

— Рустам погиб в аварии? — спросила она тише.

Дамир открыл глаза.

— Официально.

— А вы не верите.

— Нет.

Одно слово. Черное. Тяжелое.

— Почему?

Он долго молчал, и Ася уже решила, что он снова отрежет разговор. Но Дамир неожиданно подошел к портрету, встал рядом, не глядя на изображение брата, будто смотреть прямо было тяжелее.

— Потому что за три дня до аварии он сказал мне, что нашел доказательства подделки разрешений по северному проекту. Потому что в день смерти он должен был встретиться с человеком от Лебедевых. Потому что его машина прошла проверку утром, а после аварии экспертиза внезапно “не смогла исключить техническую неисправность”. Потому что записи с двух камер на трассе исчезли. Потому что водитель грузовика, якобы случайно выехавший на встречную, умер от сердечного приступа через неделю после дачи показаний. Потому что ваш отец в тот же месяц вывел из проекта часть активов так быстро, будто заранее знал, что все рухнет. Потому что через сорок дней после похорон Рустама мне предложили подписать документы, которые закрывали все спорные вопросы по северной земле. И потому что мой брат был хорошим водителем и не был самоубийцей.

Ася слушала, и с каждым “потому что” у нее внутри словно открывалась новая дверь в холод. Авария переставала быть аварией. Смерть переставала быть несчастьем и становилась конструкцией: техническая неисправность, исчезнувшие записи, мертвый водитель, активы, подписи, документы. Она вдруг поняла, что для Дамира Рустам не просто погиб. Его смерть разложили по папкам, переписали, утвердили, замазали печатями и предложили старшему брату подписать поверх нее соглашение. И он сорвал сделку века не потому, что сошел с ума. А потому что, возможно, единственный отказался делать вид, что мертвый брат — строка в балансе.

— А мать? — спросила Ася едва слышно.

Дамир повернул голову.

— Ваша?

— Да.

— Она погибла раньше.

— За сколько?

— За одиннадцать месяцев до Рустама.

Ася кивнула. Это она знала. Мамин год смерти и год гибели Рустама всегда были рядом, но раньше она не связывала их. Одиннадцать месяцев. Почти год. Достаточно, чтобы одна смерть ушла в прошлое, а вторая казалась отдельной