Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Он в кабинете? — спросила Ася, стараясь, чтобы вопрос звучал равнодушно.

Тамара Петровна поставила на стол тарелку с тостами.

— Дамир Сергеевич уехал на участок.

— На какой участок?

— На северный. Старый проект.

Ася подняла взгляд.

— Тот самый?

Старая женщина посмотрела на нее внимательно.

— В этом доме, если говорят “старый проект”, обычно имеют в виду именно тот самый.

— Он уехал один?

— С Артемом. И с человеком, который умеет отличать яму в документах от ямы в земле.

— Юристом?

— Инженером.

Ася хотела спросить больше, но остановилась. Тамара Петровна и так сказала неожиданно много. Северный участок. Старый проект. Инженер. Значит, дело было не только в бумагах. Там, на земле, тоже что-то осталось: следы строительства, аварийный участок, место, с которым связывали последнюю сделку Воронцовых. Ту самую, которую Дамир сорвал после смерти Рустама. Ту, из-за которой отец теперь требовал фотографии кабинета и старых документов.

— Он вернется поздно?

— Не знаю.

— Вы всегда так отвечаете?

— Когда правда не в расписании, да.

Ася молча размешала чай. Каша остывала нетронутой. Ей вдруг стало странно, что Дамир уехал, не сказав ей. Они не были настоящими супругами. Не обязаны были сообщать друг другу планы. Но вчерашний разговор, договор, отец на громкой связи, портрет Рустама — все это создало ощущение, будто между ними уже существует какая-то линия, пусть тонкая и колючая. И то, что он исчез без объяснений, почему-то задело. Она тут же разозлилась на себя за это. Еще не хватало ждать от Отморозка семейных записок на холодильнике: “Дорогая жена, уехал расследовать убийство брата, буду к ужину”.

— Ешьте, — сказала Тамара Петровна. — У вас лицо человека, который сейчас начнет думать вместо еды.

— А это опасно?

— В вашем случае — да. Вы думаете ногами. Потом идете туда, куда нельзя.

Ася подняла на нее глаза.

— Я больше не ходила в закрытый коридор.

— Пока.

Слово прозвучало так метко, что Ася почти рассмеялась. Почти. Но смех не вышел.

— Я не собираюсь нарушать запреты каждый день.

— Запреты не любят расписания. Они просто стоят, пока кто-нибудь не решит доказать себе, что сильнее.

— Вы считаете, я вчера это доказывала?

— Конечно.

— И что доказала?

— Что можете зайти туда, куда вас просили не заходить. Большое достижение для трехлетнего ребенка. Для взрослой женщины пока спорно.

Ася вспыхнула.

— Спасибо за поддержку.

— Поддержка — это не всегда погладить по голове. Иногда вовремя сказать, что вы стоите у края в домашних тапках.

Она ушла на кухню, оставив Асю с остывающей кашей, раздражением и неприятным ощущением, что снова права не она. По крайней мере, не полностью.

После завтрака Ася вернулась на второй этаж, но в комнату сразу не пошла. Остановилась у окна в светлом коридоре и посмотрела на сад. Дамир уехал. Артем уехал с ним. Кабинет, скорее всего, закрыт. Закрытое крыло — на месте. Телефон в кармане. Карта дома на столе. Отец молчит. Лариса молчит. Милана молчит. И именно это молчание вдруг стало подталкивать сильнее любых приказов. Вчера она остановилась у портрета Рустама, не пошла дальше. Сегодня могла не идти тоже. Должна была не идти. Сама сказала: не предала его, но и его тайну не имеет права трогать вслепую.

Но разве она собиралась трогать тайну?

Нет. Она только хотела посмотреть еще раз. Понять. Убедиться, что вчера ей не показалось. Портрет Рустама. Фотография на консоли. Может быть, там были детали, которые она пропустила. Может быть, на маленьком снимке с Дамиром можно увидеть дату, место, людей на заднем плане. Может быть, рядом с портретом был еще какой-то знак. И если она не будет фотографировать, не будет ничего брать, не будет заходить за закрытую дверь... разве это шпионаж? Или все-таки да?

Ей не нравилось, что она уже спорит с собой так, будто ищет оправдание заранее.

Она пошла в комнату, взяла телефон — потом остановилась. Вчера решила не брать. Сегодня рука тянулась сама. Не потому, что хотела отправить фото отцу. Не потому, что хотела выполнить просьбу Ларисы. Просто телефон — это память. Возможность зафиксировать. Доказать себе, что видела. Но именно поэтому телефон был опасен. Отец просил фото. Мачеха просила фото. Если она сделает хоть один снимок, даже для себя, граница сдвинется. Ася почти физически ощутила, как легко это будет: сначала портрет, потом фотография, потом кусок коридора, потом дверь, потом “если уж я здесь, посмотрю еще”. Так люди, наверное, и становятся теми, кем не хотели. Не за один большой грех, а за несколько маленьких “ничего страшного”.

Она оставила телефон на столе.

Нож тоже оставила.

Это решение оказалось труднее, чем взять его. Без телефона и без ножа она чувствовала себя глупо открытой, но именно это было честно: если идет не воровать и не шпионить, пусть идет без инструментов.

Коридор второго этажа встретил ее тишиной.

На этот раз она шла медленнее, чем вчера. Не потому, что больше боялась быть пойманной — наоборот, дом казался пустее, Дамира не было, Тамара Петровна внизу. Но теперь каждый шаг был осознанным. Вчера она шла от упрямства, почти на вспышке. Сегодня — от желания узнать. Это было хуже. Упрямство можно оправдать. Намерение — нет.

Она дошла до темного поворота, остановилась. Светильник у закрытой двери горел слабым желтым огнем. Портрет Рустама висел там же. Молодой мужчина с открытым лицом смотрел на нее как вчера, и теперь Ася уже не могла сказать себе, что просто случайно увидела его. Она пришла именно к нему.

— Простите, — сказала она тихо, сама не понимая, кому.

Коридор, конечно, не ответил.

Ася подошла к консоли под портретом. Ваза с сухими белыми цветами, свеча, серебряная рамка с фотографией. Вчера она почти не рассмотрела снимок. Сегодня взяла рамку в руки — осторожно, двумя пальцами за края, словно вещь могла обжечь. Серебро было холодным.

На фотографии были Дамир и Рустам. Да. Моложе, чем сейчас Дамир, на несколько лет до трагедии. Место — причал или терраса у воды. Лето. Ветер. Рустам смеется в камеру, прищурившись от солнца. Дамир стоит рядом, чуть повернувшись к брату, одна рука в кармане, вторая держит темные очки. На его лице не улыбка даже, а что-то редкое: расслабленность. Та самая, которую невозможно сыграть, если все время ждешь удара. За их спинами виднелись люди: размытые силуэты, часть стола, бокалы, белые навесы. Снимок был сделан не на семейном отдыхе, а