Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Я не просила, — сказала Ася, хотя уже чувствовала запах куриного бульона и понимала, что голодна.

— Это не услуга, а профилактика дурных решений.

— Простите?

— Голодные молодые женщины склонны к подвигам, которые потом приходится лечить. Ешьте.

Ася посмотрела на нее с подозрением.

— В этом доме все считают, что я обязательно наделаю глупостей?

— В этом доме все знают, что люди обычно делают глупости именно тогда, когда уверены, что контролируют ситуацию.

Фраза была сказана так буднично, что Ася, уже взявшая ложку, замерла.

— Это намек?

— Это опыт.

— Дамир Сергеевич тоже просил меня накормить, чтобы я не полезла куда не надо?

Тамара Петровна поставила чашку с чаем на стол.

— Дамир Сергеевич просил вас не тревожить до вечера. Я сама решила, что человек, которого не тревожат слишком долго, начинает тревожить всех остальных.

— Вы очень высокого мнения о моем разрушительном потенциале.

— Нормального. Высокого пока не заслужили.

Ася не удержалась и улыбнулась. Эта женщина умела ставить на место так, что почему-то не хотелось защищаться. Возможно, потому что в ее словах не было желания унизить. Только строгая, шершавая забота, к которой Ася совершенно не была готова. Она съела суп почти целиком, хотя собиралась только попробовать.

Тамара Петровна забрала пустую тарелку и уже у двери остановилась.

— Не ходите сегодня в темное крыло.

Ася подняла голову.

— Почему вы решили, что я собираюсь?

— Потому что я тоже была молодой. И потому что вас туда тянет так заметно, что даже покойники бы догадались.

— Вы сказали, у вас нет привидений.

— Я сказала, что у нас есть память. Она наблюдательнее.

— Что там?

— То, куда вы еще не готовы смотреть.

— Все в этом доме повторяют эту фразу разными словами. Это начинает раздражать.

— Раздражение переживете. Последствия — не факт.

— Вы меня пугаете?

— Нет. Предупреждаю. У нас это семейный стиль, если вы еще не заметили.

Она ушла.

И, конечно, именно после этого Ася поняла, что сегодня обязательно подойдет к закрытому коридору.

Не потому, что собиралась выполнить просьбу отца или мачехи. Не потому, что хотела сфотографировать кабинет. Не потому, что забыла все предупреждения. А потому, что слишком много людей за последние дни говорили ей, куда нельзя, что нельзя, о чем нельзя спрашивать, к чему нельзя прикасаться. Отец — нельзя обсуждать семейное. Лариса — нельзя позорить. Милана — нельзя говорить Дамиру правду. Тамара — нельзя в закрытое крыло. Дамир — нельзя в кабинет, нельзя к Рустаму, нельзя туда, где ударит сильнее, чем она готова выдержать.

Нельзя, нельзя, нельзя.

Ася вдруг поняла, что если сейчас не нарушит хотя бы один запрет, то останется той же самой девочкой за семейным столом, только в другой комнате и с другим кольцом на пальце. Да, в этом был риск. Да, в этом было упрямство. Возможно, глупость. Но ей нужно было доказать себе, что она не просто перемещенный предмет, которому выдали более мягкий чехол. Что ее осторожность — это выбор, а не дрессировка.

Она взяла телефон. Потом положила обратно.

Если пойдет с телефоном, соблазн сфотографировать будет слишком простым. А если сделает фото, даже не отправляя, уже станет ближе к тому, что от нее требовали. Нет. Она пойдет без телефона. Не как шпион. Как человек, который хочет увидеть границу собственными глазами.

На всякий случай она взяла маленький нож и положила в карман.

Потом сама над собой усмехнулась: прекрасная логика — без телефона, зато с ножом. Но телефон связывал ее с отцом. Нож — с собой.

В коридоре было тихо. Дом после обеда словно впал в сон: солнечного света почти не было, только серое зимнее марево за окнами, но и лампы горели не везде. На первом этаже, наверное, находились Дамир и Грановский: Ася слышала утром, что юрист должен приехать ближе к трем. Из кабинета иногда доносились приглушенные голоса, но слов не разобрать. Тамара Петровна, судя по звукам, была на кухне. Артем, возможно, уехал или находился во дворе.

Ася вышла из своей комнаты и остановилась у лестницы.

Светлое крыло второго этажа выглядело почти мирно. Ее дверь, соседняя гостевая, окно в конце коридора, где на стекле цвели морозные узоры, ковровая дорожка с выцветшими краями. Темная часть начиналась справа, за поворотом. Там свет был слабее, стены казались плотнее, воздух — холоднее. Возможно, это была игра воображения. Возможно, нет. В старых домах температура часто меняется от крыльев, труб и заброшенных комнат. Но в этом доме все бытовое слишком легко становилось символом.

Она прошла несколько шагов.

Половица тихо скрипнула.

Ася замерла.

Никто не вышел.

Она пошла дальше, медленнее. Чем ближе становился поворот, тем сильнее внутри звучали чужие голоса. “Туда не ходят”. “Не начинайте утро с нарушения запретов”. “Там есть вещи, которые могут ударить сильнее, чем вы готовы выдержать”. “Не лезьте”. “Не надо”. “Не сейчас”.

Не сейчас — любимая фраза людей, которые хотят удержать правду подальше.

Она дошла до границы света.

Здесь коридор действительно менялся. Не архитектурно даже, а по ощущению. На стенах висели картины и фотографии, но большинство были закрыты серой тканью или повернуты лицом к стене. Ковер здесь был темнее и тоньше, под ногами сильнее чувствовалось дерево. В воздухе стоял слабый запах пыли, старой бумаги и чего-то металлического, как бывает в комнатах, которые долго не проветривают. Дальше, у самой закрытой двери, горел один настенный светильник. Его желтоватый свет не разгонял темноту, а только выделял ее.

Ася сделала еще шаг.

На стене слева висел портрет.

Не закрытый.

И именно поэтому она сначала не поняла, почему остановилась.

Портрет был большой, почти в человеческий рост, написанный маслом или очень хорошей современной имитацией старой живописи. На нем был молодой мужчина лет двадцати пяти, может быть, чуть старше. Светлые волосы, открытое лицо, уверенный, но не жесткий взгляд, едва заметная улыбка, будто художник поймал его за секунду до того, как он рассмеется. Он стоял на фоне моря или большого водоема, в светлой рубашке, с пиджаком, перекинутым через плечо. В нем было то, чего в Дамире почти не осталось: легкость. Не слабость, не наивность, а именно внутренняя ясность человека, который еще верит, что мир может не обмануть окончательно.

Ася поняла, кто это, раньше, чем увидела маленькую табличку внизу рамы.

Рустам Сергеевич Воронцов.

1994–2019.

Сердце ударило глухо и больно.

Рустам.

Погибший брат. Имя, от которого темнели лица в этом