Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Отец написал утром. Потом Лариса Аркадьевна. Они требуют фотографии дома, кабинета, бумаг. Говорят о маме, о репутации, о семье. Я ничего не отправила. Телефон оставила в комнате. Пошла сюда сама. Не по их просьбе. Из упрямства. Из страха. Из... не знаю. Наверное, потому что хотела доказать, что все еще сама решаю, куда идти.

Он слушал молча.

Ася вдруг поняла, что оправдывается. И ненавидела это. Но еще сильнее ненавидела мысль, что он будет думать о ней как об отцовском инструменте.

— Я не ваш шпион, — сказала она.

— Пока нет.

— Вы невозможны.

— Зато честен.

— Нет, — она подняла глаза. — Иногда вы просто жестоки и называете это честностью.

Фраза попала. Она увидела. Дамир чуть изменился в лице, и на мгновение перед ней был не Отморозок, не хозяин дома, не мужчина, которого боятся, а человек, который слишком давно использует холод как единственную форму самоконтроля.

— Возможно, — сказал он.

Это признание сбило ее злость.

— Мне не надо, чтобы вы верили мне сразу, — сказала она уже тише. — Я сама себе не до конца верю. У меня отец пишет, и я все еще боюсь ответить неправильно. Мачеха просит фото, и я злюсь, но одновременно думаю: а вдруг, если не сделаю, они что-то сделают с маминым именем. Милана пишет гадости, и я понимаю, что она мерзкая, но все равно где-то внутри слышу: а вдруг она права, вдруг меня здесь выкинут, как только я перестану быть полезной. Это унизительно. Но это есть.

Он смотрел на нее внимательно. Без торжества. Без “я же говорил”. И это позволило ей договорить.

— Я не пришла к портрету Рустама, чтобы предать вас. Я пришла, потому что устала быть человеком, которому все говорят, куда нельзя смотреть. Но, кажется, выбрала не то место.

Дамир перевел взгляд в сторону портрета. Отсюда Рустама почти не было видно — только край рамы и пятно светлой рубашки на темной стене.

— Он бы сказал, что вы выбрали самое интересное.

Ася тихо выдохнула.

— Вы впервые говорите о нем не так, будто каждое слово режет.

— Нет. Режет так же.

— Простите.

— Вы уже сказали.

— Я могу сказать дважды.

— Не надо. В этом доме избыток извинений обычно означает, что кто-то скоро опять сделает глупость.

Она почти улыбнулась, но удержалась.

— Вы похожи?

— Нет.

— На портрете он... другой.

— Был.

Одно слово. Был. И все. Дамир снова закрыл тему, но на этот раз Ася не стала давить. Не потому, что ей стало менее любопытно. Наоборот, вопросов стало больше. Почему Рустам висит именно здесь, на границе закрытого крыла? Почему портрет не закрыт, если все остальные картины в коридоре под тканью? Почему у него на лице такая светлая улыбка, а дом вокруг нее словно продолжает жить в трауре? Что связывало его с мамой? Что он успел узнать? Что Дамир не успел?

— Идите в комнату, — сказал он.

Не грубо. Но твердо.

— А вы?

— А я постою здесь.

— Зачем?

Он посмотрел на нее так, что она сразу поняла: лишний вопрос.

— Хорошо, — сказала Ася. — Я уйду.

Она сделала несколько шагов, потом остановилась.

— Дамир Сергеевич.

— Да?

— Сообщения отца и Ларисы... я покажу, если вы хотите.

Он не сразу ответил.

— Я хочу. Но важнее, хотите ли вы.

— Не знаю.

— Тогда не сейчас.

— Вы опять возвращаете ответственность.

— Да.

— Это раздражает.

— Зато работает.

Она покачала головой и пошла дальше. У своей двери остановилась, обернулась. Дамир все еще стоял у границы темного коридора, спиной к ней, лицом туда, где висел портрет Рустама. Высокий, неподвижный, черный силуэт на фоне старых стен. Ася вдруг подумала, что он не просто охраняет закрытое крыло от нее. Он, возможно, охраняет себя от того, что там осталось. И эту мысль было трудно совместить с образом отморозка, которому ничего не больно.

В комнате телефон лежал на столе. Она взяла его и увидела новые сообщения.

От Миланы.

“Ну как первая ночь? Уже поняла, во что вляпалась?”

Через минуту:

“Не обольщайся, если он пока ведет себя прилично. Ты ему нужна только потому, что ты Лебедева. Как только он получит свое, выкинет тебя обратно. Хотя обратно тебя, может, уже никто и не возьмет”.

Ася смотрела на экран, и странно — эти слова ранили меньше, чем должны были. Может быть, потому что она только что видела портрет Рустама. После настоящей боли чужая мелкая жестокость казалась дешевле. Милана колола туда, куда умела: подменная жена, ненужная, временная, выкинут. Да, это было страшно. Да, часть Аси все еще боялась, что так и будет. Но теперь в этом страхе появилась новая трещина: если Дамиру нужна только Лебедева, почему он не держит ее под замком? Почему дал счет? Почему вернул телефон? Почему не заставляет подписать договор? Почему, когда поймал у портрета брата, первым спросил про телефон, но отпустил без крика?

Она не стала отвечать Милане.

Открыла папку “Поводок” и добавила скриншоты.

Потом достала список и вписала еще несколько строк.

“Лариса просит фото кабинета и бумаг. Отец требует документы. Милана пытается убедить, что Дамир меня выкинет. Я пошла в закрытый коридор сама. Видела портрет Рустама. Он был не похож на чудовище из семейных разговоров. Дамир не выгнал меня из дома. Только из коридора”.

Последняя фраза почему-то заставила ее усмехнуться.

Потом она села за стол и открыла сообщение от Ларисы Аркадьевны. Долго смотрела на него. Наконец набрала ответ:

“Я не буду фотографировать чужой кабинет. Если вы хотите знать, что Дамир собирается делать, спросите его сами”.

Она не отправила сразу. Пальцы дрожали. Это было уже не молчание и не уклонение. Это был отказ. Прямой. Вежливый почти, если не считать сути. Отправить — значит сделать еще один шаг прочь от семьи. Не отправить — оставить себе лазейку.

Ася подумала о портрете Рустама. О маминой фотографии на столе. О том, как легко мертвых используют живые, если те боятся смотреть в правду.

Она нажала “отправить”.

Ответ Ларисы пришел не сразу. Видимо, мачеха сначала показала сообщение отцу или несколько минут выбирала формулировку, которая будет резать тоньше. Наконец экран мигнул:

“Ты очень быстро забыла, кто ты и кому обязана”.

Ася почти ответила: “Я как раз начинаю вспоминать”.

Но не стала.

Потому что некоторые фразы нужно сначала прожить, а уже потом бросать в лицо тем, кто все равно не услышит.

К вечеру дом стал темнее. Дамир не появлялся. Тамара Петровна принесла ужин в комнату, не спрашивая почему Ася не спустилась, только поставила поднос и