Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

доме. Человек, из-за которого Дамир сорвал сделку, избил партнера, потерял компанию, стал Отморозком, переехал сюда и запер часть дома. Человек, с которым, возможно, была связана мама. Не абстрактный “младший Воронцов”, не строка в статье, не повод для слухов. Живое лицо. Улыбка. Глаза, в которых еще нет знания о собственной смерти.

Ася подошла ближе.

На портрете Рустам был совсем не похож на Дамира — и все же похож. Не чертами, хотя линия скул, форма бровей, посадка головы выдавали родство. Похожесть была глубже: в какой-то упрямой прямоте взгляда. Только у Дамира эта прямота стала тяжелой, почти режущей, а у Рустама оставалась светлой. Наверное, именно так выглядит разница между человеком до катастрофы и человеком после нее.

Ася не сразу заметила, что под портретом на узкой консоли стоит маленькая ваза с сухими белыми цветами. Не искусственными. Настоящими, давно засохшими, но не выброшенными. Рядом — тонкая свеча, не зажженная. И серебряная рамка с фотографией: Рустам и Дамир, гораздо моложе, где-то на яхте или причале. Рустам смеется в камеру, а Дамир смотрит на него сбоку, не улыбаясь широко, но с таким выражением лица, от которого у Аси вдруг перехватило горло. Так смотрят на того, кого еще можно уберечь. На того, кто рядом. На того, чья жизнь не кажется хрупкой, потому что ты не знаешь, что однажды она исчезнет.

“А я не успел”, - сказал Дамир вчера.

Теперь эти слова обрели лицо.

Ася подняла руку, но не коснулась фотографии. Остановила пальцы в сантиметре от рамки. В доме Лебедевых она трогала мамины вещи тайно, почти как вор. Здесь чужая мертвая память стояла открыто — и все равно к ней нельзя было прикасаться без разрешения. Не из-за запрета. Из-за уважения.

За спиной тихо скрипнула половица.

Ася резко обернулась.

В начале коридора стоял Дамир.

Она не услышала, как он подошел. Или он стоял там давно. На нем был тот же черный свитер, лицо — неподвижное, взгляд — темный настолько, что светильник у стены будто стал слабее. В руке у него была папка. Видимо, он вышел из кабинета или поднимался на второй этаж. А может, увидел ее на лестнице. Неважно. Главное — она стояла в закрытом коридоре, куда ей запрещали входить, перед портретом его мертвого брата.

Несколько секунд они молчали.

Ася почувствовала, как сердце начинает биться слишком быстро. Ей следовало сказать “простите”. Сразу. Честно. Но гордость, страх и ощущение собственной вины смешались так плотно, что язык не слушался. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: нелюбимая дочь, которую семья просит шпионить; жена, которая в первый же день после свадьбы заходит туда, куда ей запретили; женщина, которая хотела доказать себе контроль и выглядит теперь именно так, как Дамир наверняка ожидал от Лебедевых.

Он медленно перевел взгляд с нее на портрет, потом обратно.

— Заблудились? — спросил он.

Голос был ровным.

Слишком ровным.

— Нет, — сказала Ася.

Ложь была бы хуже. Хотя правда сейчас тоже не спасала.

— Любопытство?

— Да.

Он кивнул, как будто именно этого и ждал. И от этого стало больнее.

— Телефон где?

Вопрос ударил неожиданно.

Ася выпрямилась.

— В комнате.

— Уверены?

— Да.

— Не хотите проверить карманы?

Она вспыхнула.

— Я не фотографировала.

— Я не спрашивал, фотографировали ли вы.

— Но имели в виду.

— Да.

Он не подошел ближе. Стоял у границы светлого крыла, словно именно там проходила черта, которую он не хотел переступать первым. Или, наоборот, которую она уже переступила.

— Удобно, — сказала Ася, чувствуя, как злость поднимается быстрее стыда. — Вы заранее решили, что я пришла сюда по заданию отца.

— Ваш отец сегодня просил вас искать документы.

— И вы уже сделали вывод.

— Я сделал вывод, что люди редко идут в запретное крыло случайно в тот же день, когда их просят найти старые бумаги.

— Я не искала бумаги.

— А что искали?

Она открыла рот — и не нашла ответа сразу.

Что она искала? Контроль? Нарушенный запрет? Доказательство, что может выбирать сама? Правду? Или просто хотела посмотреть туда, куда все говорили не смотреть, потому что внутри нее до сих пор жила девочка, которой слишком долго запрещали задавать вопросы?

— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, хотела понять, что вы все от меня прячете.

— И поняли?

Ася медленно повернулась к портрету.

Рустам смотрел на нее с холста светло и почти доверчиво.

— Что он был живым, — сказала она тихо. — Не статьей. Не причиной вашей репутации. Не именем, которым все вокруг объясняют ваш характер. Живым.

Тишина стала другой.

Дамир не ответил.

Ася рискнула посмотреть на него. На его лице больше не было только холода. Там появилось что-то жесткое, сдержанное, болезненное. Возможно, ярость. Возможно, горе. Возможно, то место, где одно давно неотделимо от другого.

— Уходите отсюда, — сказал он.

Голос стал ниже.

— Дамир...

— Сейчас.

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Не потому, что он мог причинить ей вред. Нет. Скорее потому, что она вдруг поняла: есть боль, к которой нельзя подходить без приглашения, даже если тебе самой больно. Она зашла не просто в запрещенный коридор. Она вошла в комнату чужого траура, пусть даже дверь еще оставалась дальше.

— Простите, — сказала она.

Он ничего не ответил.

Ася пошла к нему. Медленно, стараясь не оглядываться на портрет. Когда проходила мимо, он отступил в сторону, освобождая дорогу, но не посмотрел на нее. Это было хуже, чем если бы он схватил ее за руку или отчитал. Холодное отступление, в котором ей оставляли свободу выйти — и всю тяжесть того, что она сделала.

Она остановилась уже за границей темного коридора.

— Я правда не фотографировала.

— Знаю.

Она резко подняла голову.

— Тогда зачем спросили про телефон?

— Хотел услышать, соврете ли.

— И?

— Не соврали.

— Поздравляю с успешной проверкой.

Он посмотрел на нее. Взгляд был темный, но не ледяной. Усталый.

— Вы тоже проверяли границу.

Это было правдой, и именно поэтому она не сразу нашлась.

— Да, — сказала Ася. — Наверное.

— И как?

— Больно.

— Значит, граница настоящая.

Она сжала пальцы.

— В моем доме границы были только у тех, кто сильнее.

— Здесь тоже не рай.

— Я уже заметила.

— Но если вам говорят “не туда”, иногда причина не в том, что вас считают вещью. Иногда там действительно пропасть.

Ася оглянулась на темный коридор, на портрет, видимый теперь лишь частично.

— Рустам — пропасть?

Дамир долго молчал.

— Для меня — да.

Она кивнула. Горло сжалось.

— Я не хотела...

— Хотели, — перебил он. — Просто не до конца понимали, чего.

Это было жестко. Но не несправедливо.

Ася