Кайкейи - Вайшнави Патель

Лакшмана вел себя как воплощение Брахмы, хотя из-за светлых волос и ореховых глаз все видели в нем маленького Дашаратха. Он никогда не шалил, разве что кому-то из братьев удавалось его на это подбить, но и тогда он выступал только в роли наблюдателя или чистосердечно брал их вину на себя. Я никогда всерьез не наказывала его за это: уж очень трогательно было видеть, он пытается доказать, что вина лежит на нем. В конце концов, забота о родных – это добродетель.

С Рамой было труднее всего. В детстве он почти не плакал. Я запомнила только одну его настоящую истерику. Как-то вечером, когда ему было года два-три, он разрыдался из-за того, что не может играть со своим другом. Когда его спросили, по какому же другу он так тоскует, Рама ответил: «По луне». Попытки Каушальи объяснить, что Луна далеко и не может играть с Рамой, сделали только хуже, и, наконец, не выдержав его слез, она послала за мной. Когда я пришла, Рама сидел в углу и икал. Крупные капли катились по его раскрасневшимся щекам. Он протянул ко мне свои пухлые ладошки, и я взяла его на руки.

– Мама, я хочу играть с луной! – заплакал он, уткнувшись мне в плечо.

– Знаю, знаю, – сказала я, покачивая малыша и пытаясь придумать, как его успокоить.

Наконец мой взгляд упал на маленькое ручное зеркальце, лежавшее на сундуке. Держа Раму одной рукой, я взяла зеркальце и вышла с ним на веранду, где над нами расстилалось бескрайнее ночное небо. Вид висящей там полной серебристой луны вызвал у мальчика новый приступ рыданий. Я опустила его на землю так, чтобы ему не видно было луны.

– Я подарю тебе волшебную игрушку, – сказала я. – С ней луна сама придет к тебе прямо в руки.

Рама затих и протянул ко мне ладошки. Я дала ему зеркальце и повернула так, чтобы в нем засверкала луна. Рама ахнул от восторга, а затем поднял на меня глаза. Сияющая улыбка на его лице пронзила мое сердце. Я взъерошила его короткие черные волосы и села рядом. Каушалья принесла его тарелку с едой, и я стала кормить Раму, а он радостно лепетал что-то луне.

Когда мальчики немножко подросли, лет в семь-восемь, я стала учить их играм из своего детства. Каушалья и Сумитра, как выяснилось, никогда не боролись с братьями и сестрами в грязи, а наставники мальчиков интересовались только формальными занятиями. Мальчишки бегали стайкой по дворцовым залам и, хотя вовсе не хотели нарушать порядок, то и дело поднимали суматоху. Однажды вечером я вывела их на заросший травой двор за дворцом.

– Что это, ма? – спросил Рама, уперев ручонки в бедра и растерянно оглядывая пустое пространство.

– Мы сейчас сыграем в одну игру, – сказала я. – Я когда-то играла так со своими братьями. Кто-то один закрывает глаза и считает до двадцати, а все остальные прячутся. Когда найдешь кого-то, его еще нужно поймать. Тот, кого поймали первым, будет искать в следующий раз, а тот, кого поймают последним, выигрывает.

Мальчики закивали с серьезными лицами.

– Это игра, – повторила я. – Будет весело. Это не урок. Я буду считать первой.

Я закрыла глаза ладонями и начала считать – медленно и громко. Мальчики у меня за спиной перешептывались, спорили о чем-то между собой. Я уже думала, не придется ли мне считать дольше, чем до двадцати, но наконец спор прекратился, и я услышала, как они убегают.

Открыла глаза и, прищурившись, оглядела двор. Вдалеке стояла скамейка, слегка покосившаяся, а в самом дальнем углу кто-то присел за большой урной. Я стала подкрадываться к урне и увидела Бхарату: он стоял на коленях и старался не смеяться.

– Беги же, – шепнула я Бхарате. – Теперь надо убегать.

Он медленно поднялся, и я замахала ему рукой, чтобы бежал, после чего он наконец сделал несколько нерешительных шажков. Когда я бросилась в погоню, Бхарата припустил быстрее, а я продолжала бежать потихоньку, чтобы он не думал, что ему от меня все равно не уйти. Когда Бхарата побежал к скамейке, где явно прятался еще кто-то из сыновей, я заметила Раму: он высунул голову из-за колонны, чтобы понаблюдать за происходящим. Я резко развернулась и бросилась ловить его. У него удивленно распахнулись глаза, а затем он со звонким смехом помчался в противоположную сторону от Бхараты. Я так любила этот смех, что чуть не остановилась, чтобы послушать.

Бхарата тем временем метнулся за угол сарая, где, должно быть, и нашел Шатругну, потому что они начали толкаться, пока оба хохоча не повалились на землю. Я вспомнила, как лежала в высокой траве Кекайи вместе с братьями, и мне стало жаль, что нельзя сохранить это ощущение навсегда, чтобы передать сыновьям.

Они вскочили на ноги, а я опять развернулась и побежала за ними, прибавив скорости. Наконец я догнала Шатругну и хлопнула его по плечу. Лицо у него вытянулось, но я тут же сказала:

– Побежали ловить твоих братьев вместе.

Этого не было в правилах игры, но Шатругна издал радостный клич и пустился в погоню за Бхаратой, а я побежала в другую сторону и снова стала ловить Раму.

Наконец оба были пойманы, а потом мы нашли и Лакшману: тот свернулся калачиком и втиснулся в пустую бочку из-под воды. Когда Рама наконец нашел его, он пытался вылезти, но застрял. С красным от натуги лицом он извивался в бочке. Нам: мне и трем другим мальчикам – пришлось тянуть его за руки, пока он не освободился и мы все не повалились друг на друга беспорядочной кучей.

– Ты очень быстро бегаешь, ма, – сказал Бхарата. Я рассмеялась над его удивленным тоном: конечно, семилетнему мальчику даже мой бег вполсилы покажется быстрым.

– Сыграйте-ка еще разок, – сказала я. – На этот раз считать будет Шатругна. А я буду смотреть.

Я стояла во дворе, чувствуя, как солнце греет плечи, и смотрела, как они прячутся, гоняются и борются друг с другом.

И тут, когда я смотрела, как Рама с выражением решимости на его обычно мягком лице по очереди находит своих братьев, меня охватило странное предчувствие. Мы играли в эту игру в тот день, когда отец изгнал маму. В тот день, когда все изменилось. Я не смогла сохранить этот момент. Такое счастье не может длиться долго.

Это совсем другие дети, напомнила я себе. И их мать ты, а не Кекайя.

Я глубоко вздохнула и повернулась, чтобы уйти в дом. Но даже в теплом