От любви до пепла - Анель Ромазова

кривится, — Вину свою давным — давно искупил, можно сказать, своими руками закапывая каждый твой труп. И этот закапаю, но думаю этого достаточно. Ника последняя. Остановись! Помогать больше не стану, — цедит все более зло.

Откровение как шокирует, так и выносит злость на новый уровень. Так себя чувствуешь, когда одной рукой тебя гладят, а вот другой со всей жестокостью в спине нож проворачивают.

— То есть, когда ты мои документы менял на документы Матвея. Ты мне помогал, — лютым сарказмом его обливаю. Обтекает, продолжая так же прицельно, взглядом у меня в черепе ковыряться. Что там ищет. Там, кроме ненависти и презрения к его персоне, иного не найдет.

— По — другому прикрыть убийство, было не возможно. Или ты хотел сгнить в камере? Так скажи, вернем время вспять. Улики как скрыли, так и обнаружить могут.

Вот оно как. Шантажом Герман Эмильевич не брезгует, значит.

— Да нет, спасибо, я уже планами обзавелся на ближайшее будущее, — располагаюсь поудобней. Морщусь не получая никакого удовлетворения

— К матери у тебя претензий нет, как я понимаю, — с чего-то вдруг перескакивает, на другую засохшую ветку родового древа.

Мать. Отдельный организм в нашей гнилой ячейке. Живет в Питере. Строит карьеру, не обременяя себя наличием детей. И ее существование, на моем эмоциональном фоне, никак не отражается. Стерильная баба — вот и вся моя ей характеристика.

— У меня и к тебе претензий не было, пока вы с Адой не отобрали у меня семью, — не вижу смысла молчать. Он все равно атрофированной душой не допрет, о чем я.

— Искренне советую, принять тот факт, что в той истории все виновные уже очень давно наказаны. И по закону и по справедливости. Не имеет смысла, дальше гробить свою жизнь и разрушать себя никчемной местью. Жить надо, сын, жить дальше, — поучительно нагнетает.

— Мота верни. Олю верни, и разойдемся с миром. Если нет, тогда мне не интересно слушать, что коптит твой больной мозг.

Стоцкий мрачно зыркает.

А я пытаюсь загнать эмоции под контроль. Но эти беспощадные суки основательно распоясались. Дышу смрадом воспоминаний, и ребра так туго сжимает. На яву треск костей ощущаю. Долбаные флешбеки подтряхивают. Мало того, что свои ценности по пизде пустили, так и нормальным, шанса не оставили. Я не в счет.

— Тимур, правда такова, что я никогда не испытывал по отношению к тебе отческих чувств. Не было их, и сейчас нет. Я дал Свете денег на аборт, о том что ты родился, узнал спустя четырнадцать лет. К себе забрать не мог, да и не хотел, если честно. Но я позаботился о тебе и нашел хорошую семью. Искренне не понимаю, за что ты меня ненавидишь, — сообщает, гордясь тем, что не боится — правду в лицо высказать. Одна поправочка, я это сам знаю. Ненавижу и мщу совсем за другое, сраный ты философ.

— То есть, мне сейчас в благодарностях рассыпаться. Нахуй бы ты не пошел, — свирепо, жестко, но как есть.

— Ладно, не мне тебя воспитывать. Можешь остаться в Москве. Знаю что у вас бизнес намечается. Если нужна финансовая поддержка обращайся. Как там говорится, деньги забирай, но приближаться не советую, — слышу в голосе угрозу.

— Невеста у тебя красивая. Ебабельная штучка. Перед такой трудно устоять. Как ее зовут? Каринка кажется… — чуть — чуть с опозданием предупреждаю, но так даже лучше. Вижу, как Герман наяривает жевлакими, изо всех сил удерживая нейтральность. Да сука! Вот оно твое слабое место. Прожимаю глубже, чтобы его поганое нутро на изнанку вывернуть, — Справляешься, а то может чем помочь, по — мужской части… Чисто так по — дружески… У нас же вроде в таком контексте диалог течет…. В дружеском… Аду ты не слишком устраивал… Подозреваю, что и Каринку не потянешь, — паузы в речи выразительно высвечиваю, чтобы дошло.

Башню у безупречно холодного Германа срывает.

— Не смей к ней приближаться!!! — разряжает ором, позабыв про манеры.

Хуясе его торкнуло. Бальзам на душу. Это ты к ней тварь не притронешься. Застолбил. Пометил. Все блядь. Теперь твоя очередь исчезать, и в отличие от меня, навсегда.

— Не кипятись, отец. Ты мне бабки, я тебе помощь. Все честно. Телку нам делить не впервой, — самого передергивает, и по негативу сей факт раскачивает. Это я упорно стараюсь изгнать из памяти про него и Карину.

Однако порыв его высокомерную рожу расхлестать о стол, до кипящей тряски жилы скручивает. Кандалы на запястьях держат. Больше ничего.

— Нда, скорее всего я ошибся и поторопился, выпускать тебя на свободу, — выдыхает риторически.

Колебанием головы, даю знак, что не просто ошибся. Фатально облажался. Я хоть и сволочь, но принципам своим не изменяю.

— Герман, — зову, когда он уже поворачивается к двери, — Ваньку своего любишь? — интересуюсь без интереса. Хоть — да. Хоть — нет. Мне наплевать.

— Иван — мое искупление за тебя и твои грехи. Одно могу пообещать — таким ублюдком он не вырастет. Всего тебе хорошего. Надеюсь, мы друг друга поняли правильно.

Вот тут прокол. Как это правильно, мне такую дисциплину не преподавали.

Глава 31

— Что ты чувствуешь, когда она толкается?

Отрываю взгляд от наших сплетенных рук на моем округлившемся животе и очертаний крошечной ножки. Как передать словами ощущение, что в тебе шевелится ребенок. По-моему, это невозможно.

— Почему ты думаешь, что будет девочка, — возвращаю вопрос приглушенно, так и не найдя прилагательных для описания.

— Я это знаю. — Прикосновение губ к затылку вызывает невыразимо трепетную дрожь. Чувство особенности и своей красоты по объему превосходит то, что я могу вместить. Больше от того, что кроха внутри вновь переворачивается.

Комната соткана из солнечного света, и разглядеть что-то, кроме белоснежной простыни под нами, не удается.

Нас окружает тепло и спокойствие. Вполне осязаемый флер умиротворения. Ветер колышет, невесомый в своей прозрачности, тюль на окне. И запах такой вокруг, до боли родной, Тот, что высечен днк — символами на всех хромосомах. Рецепторы его не распознают. Он неуловимый. Просто есть, и ты это знаешь.

Движения пальцев на коже неторопливые. Безгранично нежные. Ведет кончиками вслед за волной и останавливается, разглаживая образовавшуюся выпуклость. Как — будто, человек позади опасается навредить мне или малышу неосторожным жестом.

Я не хочу терять это ощущение. Хочу впитать его всей своей сутью.

— Тебе не больно? — теплое дыхание согревает шею.

— Нет, мне приятно, — так же свободно выдыхаю и наслаждаюсь.

Во всех смыслах — это самый сакральный акт что я испытывала.

Наполнен нежностью. Насыщен бережливостью. Сейчас мне нечего бояться. Я