Девочка из глубинки Том 2 - Слава Доронина

— Мишель, дыши, — мягко говорит Таня, стараясь встретиться со мной взглядом. — Я знаю, рано для родов, но все будет в порядке. Врачи приедут, помогут. Я буду рядом. И Демьяну сейчас наберу.

— Да… пожалуйста… — шепчу я, не в состоянии остановить дрожь.

Тем временем просыпается Вера. Она сонно моргает, пытаясь понять, что происходит.

— Миш… ты плачешь? — неуверенно спрашивает она, сползая с дивана.

Я судорожно сглатываю, силясь взять себя в руки.

— Немного, — хрипло отвечаю я. — Не волнуйся, солнышко…

— Малыш решил выйти пораньше, — спокойно объясняет Таня дочке и, убрав мокрый плед, помогает мне встать, поддерживая под руку.

По ногам тут же хлещет новая теплая струя. Я ахаю и хватаюсь за диван, боясь упасть, потому что от страха кружится голова.

— Все нормально, воды еще отходят, — Таня перехватывает меня покрепче.

Затем бежит в ванную и возвращается с полотенцем, просит просунуть его между ног. Но я бы и вовсе переоделась. Мне некомфортно в мокром, и стыдно, и страшно, и я ощущаю себя беспомощной, как ребенок. А должна быть сильной.

— Ты пока не садись. Скорая уже едет. Соберу тебе сумку и девчонок. Документы в спальне?

Я киваю.

Верочка, до сих пор стоящая рядом, вдруг обнимает меня за талию настолько, насколько хватает роста, и прижимается щекой к моему боку.

— Не бойся, Миша, — шепчет она. — Малыш просто захотел поскорее выйти и поиграть со мной.

У меня сжимается сердце. Даже ребенок старается подбодрить. Я опускаю руку и поглаживаю ее мягкие волосы.

— Спасибо, родная… постараюсь не бояться.

Хотя мне до безумия страшно.

— Вер, будь с Мишей, я сейчас, — говорит Таня и идет в мою комнату.

Минут через сорок с улицы доносится вой сирены. Таня выводит меня на крыльцо. Холодный воздух обжигает разгоряченные щеки, и паника накатывает сильнее.

Верочка выбегает следом. Таня держит ее за руку и что-то говорит, когда фельдшер помогает мне подняться в машину.

— Мам, я тоже хочу с Мишей! — жалобно просит Вера.

— Миша с врачами одна поедет, а мы заберем Алису и поедем к Мише в больницу на машине, — быстро отвечает Таня. — Все, солнышко. Помаши Мише ручкой, скажи: «До скорого».

— Тань, а Демьян…

— Не отвечает. Кстати, твой телефон где?

— На диване в гостиной, вроде бы… — пытаюсь вспомнить.

— Постойте, — Таня бежит за ним.

Я гляжу ей вслед и думаю, как хорошо, что я не одна. Потому что точно уже сошла бы с ума от страха. И мозги совершенно не соображают. А все, чего хочу, это чтобы с ребенком все было хорошо. Потому что ему еще рано появляться. Очень рано...

Меня укладывают на каталку. Таня отдает телефон и снова повторяет, что они с девочками поедут следом. Санитар захлопывает двери скорой, отрезая меня от вида дома и Таниной семьи.

Машина трогается с места, и я остаюсь одна.

Слышу, как фельдшер где-то у изголовья говорит водителю:

— Давай с мигалкой. Срок маленький, воды отошли, а город с утра стоит.

Потом склоняется надо мной:

— Давление сто сорок на девяносто, пульс учащен, — отмечает она, глядя на экран портативного прибора. — Первые роды?

— Да…

— Во сколько отошли?

— Примерно час назад…

Она пытается подбадривающе улыбнуться, но выходит сухо, дежурно, отчего становится лишь еще страшнее.

Машинально тереблю край одеяла, которым меня укрыли, пока все внутри трясется от ужаса за малыша. Эта сирена над головой, яркие огни за окном… хочется попросить все это выключить.

Каким-то чудом собираюсь с духом и тянусь к телефону, лежащему у меня на груди. Пальцы не слушаются и лишь со второй попытки открываю список контактов. Гудки идут слишком долго, а потом в трубке говорят, что я могу оставить сообщение на автоответчик. Набираю Демьяна еще раз, и снова то же самое. Монотонные длинные гудки и никакого ответа. А затем вдруг: «Абонент недоступен».

Демьян обещал быть на связи и уверял, что рожать я буду в Москве… А на деле…

Это случится сегодня?

— Муж недоступен? — спрашивает фельдшер.

Я прикусываю губу и лишь киваю.

С экрана телефона холодно светится фотография Сколара, и мне почти физически больно от того, что его нет рядом. А потом накрывают страх и вина. Столько ошибок, нервов и все время старалась быть сильной… Неужели именно я спровоцировала преждевременные роды?

Закрываю глаза, пытаясь вспомнить хоть одну нормальную молитву. Хоть что-то, что бы отвлекло от плохих мыслей.

В приемном покое роддома меня передают дежурным врачам, подключают к датчикам, вокруг суета. Монитор тут же отзывается частым стуком сердечка малыша, даря крупицы облегчения. После этого берут анализы. Голова идет кругом от происходящего. Я машинально отвечаю на вопросы про имя, возраст, срок беременности.

Кажется, краем глаза вижу Таню в коридоре. Она спорит с охраной, пытаясь пройти за мной, и протягивает мою папку с документами.

Через пару минут меня осматривает акушер-гинеколог. На животе холодный прибор УЗИ.

— Плод головкой вниз, — говорит врач кому-то, склонившись к экрану.

Затем надевает перчатки.

— Сейчас, милая, посмотрю шейку.

Я вздрагиваю и тихо вскрикиваю от неожиданной боли.

— Раскрытие меньше сантиметра. Схваток нет, — резюмирует она и снимает перчатки.

Меня перекладывают с каталки на кровать в предродовой палате, ставят капельницу. Кто-то измеряет температуру, кто-то записывает показатели, кто-то задает одни и те же вопросы, на которые я путано отвечаю.

— Доктор… а нельзя ли как-то остановить это? Сохранить беременность, чтобы он подрос? Я готова лежать сколько надо, вообще не вставать, если понадобится, только бы…

Голос срывается, глаза снова наполняются слезами.

— Мы всегда пытаемся выиграть время, когда это безопасно. Но у вас продолжается подтекание, вод почти нет, без защитной среды растет риск инфекции, — спокойно объясняет врач. — Мы сейчас введем антибиотики, чтобы снизить риск воспаления, и препараты для созревания легких малыша.

Она наклоняется к монитору КТГ и хмурится.

— Еще идут переменные замедления. Видите эти провалы? Ребенок реагирует на малое количество вод...

У меня холодеют пальцы.

— Он… он страдает?

— Пока справляется. Но раскрытия нет, родовая деятельность не начинается. В вашем положении тянуть слишком рискованно.

Я закусываю губу, стараясь не разрыдаться в голос.

— Как же так… мне почти два месяца ходить… он еще маленький… он выживет?

Глаза врача смягчаются.

—