Девочка из глубинки Том 2 - Слава Доронина

контролем. Ее только что перевели в палату интенсивной терапии, она пока без сознания. Я добилась, чтобы меня пустили, соврала, что сестра. Но теперь ты приехал, так что иди к ним, а мы тут подождем.

Чувствую крупицы облегчения от услышанного. Но то, что все пошло не по плану и так непредсказуемо, — не очень хорошо.

— С ребенком что? Где он? — спрашиваю быстро.

— В детской реанимации, — отвечает Таня. — Был под кислородом, но дышит уже почти сам. Совсем малюсенький, конечно… Он, наверное, с твою ладонь, — смотрит на мои руки.

С мою ладонь? От этих слов у меня по-новой перехватывает дыхание.

— Можно его увидеть?

— Да. Я только что от врача и добилась и этого тоже. Правда в бокс меня не пустили.

Вера робко тянет ко мне руки. Лицо у малышки заплаканное. Она всхлипывает:

— Демьян… Мише больно? Я хочу, чтобы она с нами домой поехала…

Наклоняюсь и подхватываю Веру на руки, крепко прижимая к груди. Она у меня на глазах выросла. А мой сын, считай, на глазах Тани появился. Все закономерно.

— Мише сейчас уже не больно, — стараюсь говорить уверенно и мягко. — Она спит, чтобы набраться сил.

Вера обнимает меня крепко за шею и шепчет:

— А малыш? Ты его видел? Давай тогда заберем его играть?

Ее глаза блестят сквозь слезы любопытством и надеждой. Я крепче сжимаю ее маленькое тельце. Наивная глупышка.

— Пока не видел, зайчонок. Но сейчас пойду и посмотрю на него. Правда ему еще рано играть, он очень-очень маленький.

— А я тоже хочу на него посмотреть! Я пойду с тобой, — тотчас заявляет она, но Таня мягко снимает дочку с моих рук.

— Нет, Верочка, детям туда нельзя. Ты подождешь со мной и Алисой, хорошо? А потом мы вместе поедем домой.

Вера недовольно надувает губы, но спорить не осмеливается. Алиса, стоит чуть поодаль, смотрит на нас серьезно и грустно. Треплю ее по макушке, на что она слабо улыбается.

— Мы здесь подождем. Если что, звони, — говорит Таня. — Я уже предупредила врачей, что ты муж Мишель. Никто же в лицо проверять не будет…

— Спасибо, — выдыхаю искренне.

Отделение реанимации новорожденных на третьем этаже, палата интенсивной терапии — на втором.

Пока раздумываю, к кому пойти первым, Таня командует:

— Сначала к сыну, потом к ней. В реанимацию новорожденных пустят только тебя. Не забудь сделать фото и потом покажешь Мише, как она придет в себя. Это важно!

До такого бы точно не додумался. Да и какое фото? Руки ходуном ходят.

Двери лифта открываются, и я опираюсь о стену, пытаясь собраться. Сердце бьется где-то под горлом. Наш сын. Сейчас я его увижу… Никогда не думал, что буду так волноваться. Да что там, еще месяц-полтора назад вовсе не думал ни о каких детях.

Буквы на табличке перед глазами расплываются, но с третьей попытки фокусируюсь: «Отделение реанимации и интенсивной терапии новорожденных». От одной этой надписи мороз бежит по коже.

Меня встречают дежурная медсестра и врач-неонатолог в голубом халате. Торопливо называю себя и объясняю, кто я. Врач кивает:

— Мальчик стабилен. Родился весом одна тысяча пятьсот граммов, рост сорок один сантиметр. Сразу после рождения сам закричал, дыхание было ослаблено, пришлось помочь. Ввели дозу…

Перечисляет кучу терминологии, которую я точно не запомню в таком состоянии.

— Можно на него взглянуть? — спрашиваю, когда он заканчивает.

— Конечно. Пройдемте, только наденьте вот это.

Медсестра помогает натянуть одноразовый халат поверх одежды, протягивает бахилы, маску. На автомате следую инструкциям, чертовы пальцы не слушаются. Затем шагаю в полутемный зал реанимации. Сердце пропускает удар, когда вижу ряды инкубаторов: у каждого мигают зеленые огоньки мониторов.

— Вот ваш, — кивает неонатолог на второй бокс справа.

Подхожу ближе и замираю. В прозрачном инкубаторе лежит крошечный человечек. Мой сын. Он такой маленький, что и правда вполне мог бы уместиться на моей ладони, Таня права. Тонюсенькие пальчики, к груди и стопе прилеплены круглые датчики, от них тянутся провода к экрану. На сморщенном личике кислородная маска, прикрывающая нос и рот, а на голове мягкая трикотажная шапочка. Сквозь прозрачные стенки вижу, как его грудная клетка часто вздымается в такт быстрому дыханию. Кажется, он светится изнутри, кожа розоватая, почти просвечивает, такая тонкая, покрытая мягким пушком волос.

— Можете положить руку вот сюда, — врач открывает круглое окошко в стенке инкубатора. — Только осторожно, не тревожьте лишний раз. Ему важно сохранять тепло и покой.

Я просовываю внутрь ладонь. Она ощутимо дрожит. Подношу руку к сыну, не зная, куда притронуться: страшно навредить. Наконец кончиками пальцев легко касаюсь его миниатюрной ладошки. Она едва больше моего ногтя на большом пальце. Малыш вдруг шевелится, неуверенно, слабо. А меня переполняет эйфория и неверие. Глаза непрошено наполняются влагой.

— Привет, сынок... — шепчу я. — Я твой папа.

Я не выпускаю его ручку, испытывая абсолютное счастье, пока врач мягко не напоминает:

— Ему надо отдохнуть. Вы еще успеете пообщаться.

Я не сразу отпускаю пальчик сына. Аккуратно поглаживаю крошечную кисть и только потом убираю руку.

— Спасибо… — хриплю, поворачиваясь к медикам со смесью благодарности и неотпускающей эйфории.

— Состояние у мальчика стабильное, но сами понимаете, тридцать первая неделя. Нужны уход, время и мамино молоко, как только появится.

Внутри постепенно отступает страх, по крайней мере за сына.

Я выхожу в коридор и стою у стены несколько минут, словно оглушенный. Не веря, что по-настоящему теперь отец…

А затем спускаюсь на второй этаж и, переговорив с дежурной сестрой, прохожу в палату интенсивной терапии. Здесь полумрак и звенящая тишина, лишь мерно пикают приборы, измеряющие параметры. В нос сразу бьет характерный больничный запах антисептика.

Привычный и отвратительный до боли...

Мишель лежит на высокой каталке посреди небольшого бокса. К рукам и груди подсоединены электроды, фиксирующие пульс и давление; на мониторе бегут зеленые и красные цифры. На лице кислородная маска, через которую слышно негромкое шипящее дыхание, к руке подключена капельница, и, несмотря на то что она сильнее и крепче сына, кажется, что наоборот.

Ноль признаков движения.

Сердце сжимается от боли, когда вижу Мишу в таком состоянии: она бледнее простыни, губы сухие, темные круги залегли под глазами, и от свежего и красивого лица сейчас лишь мрачные тени. Кажется невероятным, что еще вчера она со смехом рассказывала о забавах с Верой,