Твои границы - Лина Мур

— Фиолетовый.

— Насрать.

— Фиолетовый.

— Мигель! — Она топает ногой и злобно смотрит на меня. — Дуй сюда! Ты такой зажатый, скованный и… уж прости, скучный. Ты хотя бы помнишь, когда был свободным?

Цокаю, обиженно отворачиваясь.

— Мигель, я серьёзно, — Раэлия спрыгивает и подходит ко мне. Она дёргает меня за руку, и мне приходится на неё посмотреть. Я готов психануть.

— Слушай, я понимаю, что ты там типа взрослый и стараешься подражать зомби или мумиям, не важно. Но это, — она показывает рукой на батуты, — классно. Моя жизнь — это сплошное напряжение, прятки, тайны и много-много крови, жестокости, насилия и плохих поступков. Поверь, меня сложно смутить трупом или зомби. Я их не боюсь. Но это всё накапливается. И здесь я сбрасываю напряжение, потому что мне запрещено драться. Здесь свобода, Мигель. Никто тебя не увидит. Никто не узнает, что на несколько минут ты позволил себе быть счастливым. Реально счастливым и беззаботным. А потом снова можешь напялить свои скучные футболки и дрочить в душе, подавляя свои желания. Давай. Клади вещи на пол, разувайся и пошли. Мигель, это всего лишь то, чего у меня не было. Это детство.

Моё сердце сжимается от боли из-за её слов. Мне паршиво слышать это признание. Паршиво, что Раэлия восполняет своё детство сейчас и, вероятно, одна, потому что она вряд ли показала бы это место Роко или Дрону. Для них она сильная, взрослая и грубая. Со мной же она путается, но иногда в ней проглядывается нечто незаметно нежное, а потом она этого снова шугается и прячется за руганью.

— Хорошо, — киваю я.

— Круто! — улыбнувшись, Раэлия убегает снова к батутам и забирается туда.

Разуваюсь и аккуратно ставлю свою обувь. Рядом кладу букет роз и пакет с едой. Это так странно, и меня, признаюсь, коробит то, что я поднимаюсь на батуты. Я взрослый, и мне не по возрасту прыгать так, как делает это Раэлия.

— Давай! Ну же, Мигель, иди сюда! — Она прыгает на мой отсек, и меня немного шатает, но я успеваю восстановить равновесие. Раэлия берёт меня за руку и заставляет прыгнуть.

— Еху! — кричит она.

Боже, мне стыдно. Мне, действительно, стыдно за то, что я это делаю. Стыдно… но почему? Когда мои ноги отталкиваются от плотной натянутой резины, я взмываю ввысь, и моё дыхание сбивается. Хочется уйти. Немедленно. Уйти и не быть… снова неправильным.

Это осознание сильно бьёт меня в грудь, вызывая лютую обиду. Не знаю, откуда она взялась, и что послужило причиной моих чувств. Но мне так обидно. Обидно, оттого что я весь скован, и мне стыдно за себя. Мне настолько обидно, что я… дышать не могу из-за кома в горле.

— Давай! Отпусти всё, Мигель! Закрой глаза и отпусти! — кричит Раэлия

Смотрю ей в глаза и отталкиваюсь сильнее. Сильнее. Выше. Она радостно визжит, и именно это вызывает внутри меня улыбку. Я смеюсь, наблюдая за тем, как она счастлива. Детская радость. Такая искренняя и ощутимая. Радость быть ребёнком. Позволить себе быть ребёнком, ничего не стесняясь сейчас. Раэлия показывает мне то, что не показала бы никому. И это, наверное, высшая форма доверия в её понимании. А раз я стал тем, кто заслужил это, то не могу всё уничтожить. Ей нравится, что я взрослый и разумный. Я не могу… не могу её подвести.

Падаю на батут всем телом и лежу, покачиваясь, глядя в чёрный потолок. Раэлия тоже приземляется и лежит теперь рядом со мной. Я слышу её частое дыхание и хихиканье.

Я не смог. Не смог выйти из зоны своего комфорта. Я знаю причины. Если бы я это сделал, то потерял бы то, что нужно Раэлии. Я не позволю себе допустить ещё одну ошибку.

— Нас никогда не водили в детские центры, — произносит Раэлия.

Поворачиваю к ней голову, а она лежит с закрытыми глазами.

— Кажется, что всё моё детство — это учёба, приёмы и путешествия по делам отца. Никакого веселья. Никогда. Всегда всё мрачное, тёмное и опасное. Я просила Роко отвести меня к детям, он пытался попросить отца, но только по шее получил за это. Мне было так стыдно за то, что брат отвечал за мои поступки. После этого я больше ни о чём не просила. Роко всегда получал за меня, потому что я была девочкой, которую нельзя было трогать, как бы отцу этого ни хотелось. Ненавижу его.

Я снова слышу горечь и лютую обиду. Это даже не ненависть, а глубокая рана, которая не даёт Раэлии воспринимать отца своим отцом. Он ей враг. Враг с детства.

— А мама? Она не хотела проводить с вами время? — интересуюсь я.

— Мама, — Раэлия фыркает и распахивает глаза. Столько презрения к своей матери я ещё не видел. — Сколько её помню, она всегда была с бокалом какого-то алкоголя. Она даже мне давала пробовать его, я была ещё очень маленькой. Она говорила, что если мне предстоит пережить что-то ужасное, то лучше быть пьяной. Это безопасно.

Чёрт. Всё хуже и хуже. Словно не хватало тирана-отца, так ещё и безразличная алкоголичка-мать, которая спаивала ребёнка.

— Я думала, что мама любила меня, потому что она часто хвасталась тем, какая я хорошенькая. Такое дерьмо, — с ненавистью выплёвывает Раэлия.

— Фиолетовый.

— Не важно. Но это так. Разве нет? — она поворачивает ко мне голову. — Твоя мама вряд ли когда-либо забывала тебя в машине, пока сама ходила трахаться с любовником, верно? Или же просто забывала о том, что ты находишься в комнате, и трахалась с официантом у тебя на глазах? Или приводила тебя в восемь лет в стриптиз-бар и флиртовала со всеми, а перед тобой ходили голые мужики? Или просто отворачивалась от твоего брата, когда его били за то, что это она украла деньги у отца, а не он?

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Господи. Это ужасно. Это мерзко и жестоко. Эта семья изначально гнилая. И я ещё удивлялся, почему Раэлия так себя ведёт, почему она говорит столько гадостей, настолько непоследовательная и грубая? Да теперь всё ясно. Полностью.

— Нет, моя мама никогда такого не делала, — отвечаю, поняв, что Раэлия ждёт ответа.

— Вот. А она говорила, что вот так проявляют любовь. Но всё это было хренью.

— Фиолетовый.

— Плевать. Пойдём? — Раэлия поднимается на ноги и спрыгивает с батута.

Следую за ней к своей обуви.

— Ты должна понимать, что твои родители поступили так, как поступили, и ты ничего не изменишь, — обуваясь, мягко произношу я.

— Я понимаю. Но это же хреново, Мигель! — возмущается она, всплёскивая руками.

— Фиолетовый.

— Твоя семья… идеальная.

— Они сумасшедшие.

— Они сплочённые и весёлые. Они охренеть, какие странные, но они тебя любят.

— Фиолетовый. Но если бы ты была другой, то вряд ли я бы тебя встретил. Так что я считаю, что мы именно там, где должны быть. Мы — это последствия нашего выбора. Раньше за нас выбирали родители, но теперь выбираем мы. Только мы. Только ты.

— Это всё хрень, — фыркнув, Раэлия дёргает плечом.

— Фиолетовый. Нет. Ты свободна. Теперь ты можешь делать всё, что захочешь, Раэлия. Буквально всё. Ты можешь стать любой.

— Он никогда меня не отпустит. Это всё фальшь, — кривится Раэлия. — Из семьи не уйти. Выход только в гроб. И никак иначе. Это другая система, Мигель. Другой мир. Другие законы. Всё, что ты знаешь, там никогда не было и не будет.

— То есть твой отец может вернуть тебя? Но ты взрослая. Он не имеет права требовать от тебя того, чего ты не хочешь делать.

— А если хочу? Если я хочу? Это моя жизнь. Я тащусь от этого. Тащусь от того, что могу восстановить справедливость. Тащусь, — её глаза вспыхивают яростью и невероятной силой. Силой веры в то, что другой жизни не бывает. Я бы мог возразить. Мне хочется возразить и наставить на путь истинный или произнести ещё какую-нибудь мотивационную речь вроде той, что я говорю своим пациентам и их опекунам, или той, что говорил своим бывшим, пытаясь изменить их, улучшить, довести до идеала. Но… есть такое весомое «но». Сейчас я этого не хочу, потому что за всё время, проведённое рядом с Раэлией, пережив оскорбления, нападения и многое другое,