Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

собирались люди — теперь было пусто. Джулия знала – они объявили запрет на веселье, пока она не будет найдена, ей об этом писали. Надо будет как-то закатать там вечеринку… но пока она не готова к этому. Другие дела.

Девушка кивнула охране:

— Отдыхайте. Дальше я сама. Мама не узнает, обещаю.

Джулия сняла шлем, и ветер растрепал её волосы, будто узнавая, та ли это девушка, которую он видел раньше. Она подошла к краю, и под ногами распахнулась бездна. Море тянулось, тёмное, тяжелое. А вдали — едва заметные силуэты островов.

Она провела там слишком много времени.

Слишком много боли.

Слишком много ночей, которые… оставили след, от которого она всё ещё отмахивалась, будто от ожога.

Джулия выдохнула, длинно, глубоко.

Хватит.

Она достала телефон и набрала номер.

— Лив, — голос её прозвучал удивительно спокойным. — Я хочу напиться. И, пожалуйста… сделай яркий макияж на глазах. Задолбалась я уже видеть в тебе его глаза.

Пауза.

Лив что-то проговорила о том, что лучше выколет оба глаза брату. Джулия расхохоталась.

— Давай на нашем месте. И да. Расскажи, это твоя работа — тот склад, что пылал так, что в Белла Вере было светло, как днём?

Бодигарды Джули все же ждали ее за поворотом. Джулия кивнула.

- Я – пить с подругой. Потом байк отгоните.

Они встретились в пабе, спрятанном в скалах. Место с тяжелым запахом виски, дерева, соли и какой-то степени опасности. То, что нужно. Здесь иногда совершались судьбоносные сделки.

Оливия шла уверенно, в расслабленном наряде — кожаные брюки, свободная чёрная майка, куртка накинута на плечи. За ней — двое охранников. Она кивнула, усмехнулась:

— Извини за эскорт. Статус обязывает.

Джулия фыркнула. Усмехнулась. Подняла стакан. Оливия подхватила свой, грациозно нагнулась – немногочисленные посетители паба как по команде уставились на ее задницу в коже.

Они выпили, обнявшись. Джулия улыбнулась, чувствуя, как расслабляется.

— Так склад?

Оливия взяла свой бокал, крутанула по столешнице так, что напиток не пролился.

— Да. Это была я. Не волнуйся, всё ценное вывезли за час до взрыва. Но Кей об этом, конечно, не знает.

— А зря, — хмыкнула Джули.

Она выпила виски одним махом. Оливия приподняла бровь, но ничего не сказала.

Джулия подалась вперёд, опершись локтями о стол.

— Ходят слухи, — тихо сказала она, — что он объявил за твою голову награду.

— Я знаю, — спокойно ответила Оливия. — И он понимает, что я тоже могу объявить за его. Но у родственников это так не делается, все знают: если он нанимает кого-то убить члена семьи, то убийца и его семья – не жильцы. Вендетта за кровь Кастелло.

Джулия усмехнулась криво:

— Думаю, пора мне это сделать. Объявить ему вендетту. И назначить сумму за его голову.

Оливия смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула.

— Это просто. Но… — она наклонилась. — Если ты хочешь, чтобы он сам полез в петлю… тогда нас ждёт война.

Джулия подняла взгляд. В сером свете паба её глаза почти светились.

— Хочу. Значит — война. Я попрошу мать поддержать меня.

— Умно, — Оливия прищурилась. — Очень умно.

Джулия вдохнула, снова посмотрев на подругу.

— А теперь… тот твой бодигард. С нереально зелёными глазами. Одолжи на ночь.

Оливия рассмеялась достаточно громко, чтобы один из охранников смутился.

— Они вряд ли будут против. Но если очень хочешь… ладно. Только верни мне его живым. И… — она щёлкнула пальцами и ткнула Джулию в плечо. — Много не пей. А то представишь на его месте моего братца и ненароком задушишь.

— Нет, — Джулия подняла бокал. — Душить — слишком милосердно.

Они чокнулись.

Война начиналась с виски.

И с того, что две девушки — две дочери могущественных династий — готовы были переписать правила игры.

63

- Ты останешься прикованная к постели. Да, моя рабыня. Этими самыми цепями…

Голос Кея затихает, отдаляется, словно в вакууме, его темные глаза сверкают в полумраке лихорадочным блеском, словно остывающие угольки из самой преисподней.

Пальцы скользят по ладони Джулии, стирая волю и заполняя тело ярким, беспощадным желанием. И когда сталь защелкивается вокруг запястья, не причиняя боли, сразу нагреваясь под теплом тела, сердце срывается в бешеный ритм, дыхание – тоже.

Уже ничто не в силах остановить разбушевавшееся желание.

- А потом я буду лизать тебя… но так, чтобы ты быстро не кончила. Так, чтобы умоляла найти и забрать тебя снова. Чтобы сама просила цепи. Ползая передо мной на коленях. Чтобы твои мысли о мести, власти и войне перестали существовать. Ты же сама хочешь этого, Джули?

Между бедер – пожар. Она ощущает его эрекцию. А Кей, словно дьявол-искуситель, продолжает шептать ей на ухо, слегка покусывая мочку.

- Ты же даже не хочешь мне мстить. Больно было. Но плохо? Не ври себе…

От его слов внутри охлопывается микрокосмос. Как на пороге большого взрыва, волны экстаза накатывают одна за одной, не позволяя отдышаться…

Внезапно сознание взрывается: опасность. Нет. Сражайся. Не слушай тело. Мелодия подозрительно напоминает звонок смартфона…

Твою мать!

Джулия резко садится на постели, широко раскрыв глаза, в которых все еще пляшут отголоски сна. Поздно Морфей разомкнул свои объятия – стон летит по комнате, пока ее бьет в разрядах сладкого тока.

Бесконтактный оргазм. Долбаный эротический сон.

- Твою мать. Только не это… - хрипит Джулия, сжимая шелковые простыни в кулаке.

Хочется то ли заплакать на последних аккордах оргазма, то ли крушить все вокруг.

Чертов черный эмпат проник в ее сны.

Убить. Уничтожить. Пусть тогда приходит во снах. Но не сейчас. Только этого не хватало.

Смартфон, который не успел спасти от сладкой капитуляции, лежит на столе и светится уведомлением о пришедшем сообщении.

«Мог бы хоть на минуту раньше, а? Кто бы ты ни был…»

Контакт неизвестен.

«Я знаю, где прячутся те, кто ему дорог».

Джулия окончательно вынырнула из остатков сна и собственной рефлексии

Пальцы похолодели. Сердце болезненно дернулось — не от страха, от недоумения.

У него есть близкие? У Кея?

Именно эта мысль была первой. А не та, логичная – кто это такой и что это за детские игры.

У мужчины, который превращал в пепел всё, к чему прикасался, и людей — в осколки… Были «те, кто дорог»? Звучало как издевка.

Но сообщение было слишком уверенным, слишком прямым, чтобы быть просто чьим-то