Облик неизбежности - Виктория Павлова

Отец снова рассмеялся и, подвинув стул, сел рядом.

— Хорошо, а то пришлось бы подбирать новую.

Он выглядел довольным и умиротворенным. Не хотелось сваливать на него новые проблемы, но я все решила. Не хочу, чтобы между нами оставались недоразумения. Я вспомнила его эмоции, когда он говорил или думал о Викторе, и поежилась.

— Хотел обсудить с тобой кое-что. Думаешь, подходящий момент? — отец вопросительно посмотрел на меня.

— Мне тоже нужно кое-что обсудить, — я закивала, — но ты первый.

Он вскинул бровь и хитро прищурился:

— Ладно, слушай. Как ты смотришь на то, чтобы обучаться на дому? Через год попробуешь сдать экзамены в колледж.

Я открыла рот от удивления.

— В колледж? Но я ведь даже в школе не училась.

— Посмотрим, что можно с этим сделать, — отмахнулся отец. — Я уже начал искать учителя. Пока по рекомендациям. Важно, чтобы ты тоже хотела.

Я задумалась. Наверняка в колледже есть библиотека, хотя еще там очень много общительных студентов. Не думаю, что колледж хорошая идея, по крайней мере, мое там присутствие. Может, есть варианты удаленной учебы? И как быть с Виктором?

— Думаешь, я смогу учиться?

— Что тебе мешает? — отец вопросительно склонил голову.

Я даже не знала, какую причину назвать первой. Мою растерянность отец воспринял как согласие.

— Еще нужно обсудить твою новую жизнь. Например, найти кого-то, кто поможет с гардеробом. Ты же не можешь выходить из дома в старых джинсах. Для публичных мероприятий нужны наряды.

Публичные мероприятия? В груди появился холодок, словно предупреждающий об опасности.

— И нужно представить тебя публике.

А вот и опасность!

— Что? В каком смысле представить публике? — в конце фразы у меня сел голос.

— Я публичный человек, Тереза, СМИ все время следят за моими действиями. Под их вниманием не только моя деятельность, как главы крупной компании, но и частная жизнь. — И уверенно закончил: — Необходимо провести пресс-конференцию и представить тебя.

Его пояснения запутали еще больше. Зачем представлять меня СМИ? Разве речь шла не о публике? Что вообще под этим имеется в виду?

— Это обычная процедура, — впечатление, что отец хотел меня успокоить. — Пара выступлений и, может, интервью для журнала. С журналистами лучше действовать на опережение.

Для меня это прозвучало бессмыслицей. Перед глазами возникла картинка, где меня выставляют на всеобщее обозрение, словно я экспонат в музее, а вокруг стоит толпа людей, которая называет себя СМИ. Люди по очереди подходят, чтобы представиться и пожать руку, а может даже задать вопрос. А еще «публика» ждет своей очереди. Вереница любопытных лиц перед глазами терялась в туманной перспективе. Ужасно! Такое я пережить не смогу.

— Н-нет, не надо, — пролепетала я, — может, попозже?

Отец окинул меня скептическим взглядом и задумчиво пожевал губами.

— Хорошо, можно и попозже. Но лучше не затягивать.

Потом он спрашивал, что я делала целый день, и что ела, и что сказала по этому поводу сиделка. В голове крутились опасения про колледж, публичные мероприятия и СМИ. Надо ему рассказать и убедить, что публичность — не мое. Не заставит же он?

— Ты хотела что-то обсудить?

Вопрос застал врасплох. Я настолько погрузилась в размышления, что забыла, где нахожусь.

— Да, есть кое-что, что меня беспокоит, — и это еще мягко сказано.

— Не удивляюсь, — он настороженно склонил голову. — И длинный список?

Я колебалась. Потом пути назад не будет.

— Если насчет Виктора… — с угрозой в голосе начал отец.

— Нет, нет, Виктор тут ни при чем. — Хотя как сказать. Может, лучше вернуться к разговору о колледже? Но вечно тянуть нельзя. — Дело во мне.

Он застыл. Наверное, решил, что я дам ему от ворот поворот. Я вздохнула. В Хэйуорде в мыслях был сумбур, и вроде потом я более менее разобралась, но чтобы он меня понял, нужно рассказать с самого начала.

— После нашего разговора в Хэйуорде я хотела встретиться с матерью. Решила, что ты не стал бы мне помогать, поэтому ушла. Но потом передумала. И встречаться с матерью, и уходить, — я замолчала, наблюдая за его лицом. Выражение глухой злобы сменилось растерянностью. — Но дело в том... Мне нужно было узнать свою мать, понять ее. Кто она? Какая она?

Отец пристально смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Это я могу понять. Твое любопытство вполне естественно. Не могу сказать, что понял остальное.

— Дело не только в простом любопытстве, — слова подбирались с трудом, словно я признавалась в чем-то постыдном. Часто ли дочери признаются отцам в ненормальности? — Есть кое-что, из-за чего Келли прятала меня, не позволяла общаться с людьми. Мы все время переезжали, у меня не было друзей. Она боялась, что, если люди узнают о том, какая я, то... могут быть последствия.

— Я не понимаю. О чем ты говоришь? — отец нахмурился, и его голос чуть дрогнул.

Способность чувствовать чужие эмоции представлялась мне чем-то вроде насморка: случалась без спросу, и причиняла неудобства. Жалко, что ее нельзя вылечить так же легко. Похоже, отец тоже об этом ничего не знает. Я набрала в грудь побольше воздуха — сейчас или никогда.

— У меня есть Способность. Судя по всему, от рождения. Келли называла это эмпатией. Когда я прикасаюсь к человеку, например, держу его за руку, то чувствую его эмоции. Все, какие есть. По сути, я становлюсь этим человеком на время, пока физическая связь между нами не разорвется. — И добавила: — С животными тоже работает. Но не так ярко.

На лице отца сменялись эмоции, хотя он старался держать себя в руках: удивление, сомнение, скепсис, недоверие, смущение, волнение, восторг. Он решил остановиться на скепсисе.

— И это всегда происходит? — он никак не мог собраться с мыслями. — То есть ты всегда знаешь, о чем думают люди?

— Нет, — замотала я головой. — Я не читаю мыслей. Я просто знаю, расстроен человек или счастлив, горюет или вдохновлен. Искренен или что-то скрывает.

Отец хмыкнул и откинулся на стуле, переваривая новую информацию. Хотелось дотронуться до него и понять, как он к этому отнесся. Но я боялась сделать хуже, поэтому сидела, стиснув кулаки, надеясь, что он не решит сдать меня на опыты.

— Значит, Келли приходилось