Облик неизбежности - Виктория Павлова

Келли говорила, что люди опасны, и у меня была возможность в этом убедиться. А что по поводу отца?

— Сожалею, что тебе пришлось все это пережить. Я не смог тебя защитить, — строго, словно снова отчитывая, произнес отец.

Все это время я пыталась понять, что чувствую. Эмоций было так много, и некоторые из них так явно противоречили друг другу, что я никак не могла определиться. Если я была нужна Виктору не из-за способностей, а, действительно, потому что принцесса, может никому из них неизвестно об эмпатии, даже маркизу? Тогда кому может быть об этом известно? Или все не торопятся разыграть этот козырь?

Отец напряженно смотрел на меня, пока я теребила край одеяла, словно тоже во всем сомневался.

— А где моя одежда?

— Одежда? — удивился он.

— В которой я была. Не эта, — для верности я ткнула в больничную пижаму.

— Наверное, в шкафу, — прищурился отец. — Она тебе нужна?

Я кивнула, надеясь, что мои джинсы не кинули в стирку, не проверив карманы. И пережила ли старая рубашка с пришитыми рукавами такую экзекуцию?

Отец неопределенно хмыкнул. Неужели думает, что я хочу сбежать?

— Тебе нужно это? — он вытащил из кармана и протянул мне кулон с бабочкой. Я схватила его, очень аккуратно, не касаясь его руки, и вздохнула с облегчением. — Врачи отдали. У тебя больше ничего не было.

Его тон настораживал, но нас отвлекли Ник и Лорейн. Они приехали узнать, как у меня дела. Я сжала кулон в руке, пряча его под одеяло. Через несколько минут отец извинился и вышел из палаты. Я перехватила взгляд Лорейн, по-моему, она понимала каково ему, лучше, чем я.

Меня снова удивил ее визит. Слабо верилось, что она оставила детей, чтобы навестить того, кто приносил неприятности ее семье. К тому же она отзывалась негативно о Рейнере, но, наблюдая за ней сейчас, я не могла найти признаков ненависти или злости. Она скрывает чувства? Или врала тогда? Зачем? Я ничего не понимала в человеческих эмоциях, и даже моя способность совершенно бесполезна без прикосновения. Но есть ли вообще в ней смысл, если даже понимание не избавляет от сомнений? Стоит ли оставаться с отцом или лучше уйти и забыть обо всем, как о страшном сне? Я очень хотела вернуться к прошлой жизни, к понятным и простым ежедневным истинам: прогулки, наблюдения за животными и птицами, чтение, одиночество. Но в одну воду дважды войти невозможно.

Лорейн и Ник уехали, проболтав о чепухе битых два часа. У меня скопился список вопросов, но отец наотрез отказался отвечать, как бы я ни настаивала, прикрываясь моей усталостью.

— Я позову медсестру, чтобы она вколола тебе снотворное, если ты не угомонишься, — грозился он.

Мне надоело лежать. Я хотела вырваться куда угодно из четырех стен и просто пробежаться по лесу. Моя последняя отчаянная вылазка в счет не шла. Я тосковала даже не по свободе, а по возможности быть свободной. Но кое-как доковыляв до туалета и обратно с помощью медсестры, я поняла, что о пробежках еще рано задумываться и действительно крепко заснула. И спала почти целый день и всю ночь.

* * *

Я проснулась очень рано, но отец уже ходил по коридору и разговаривал по телефону. Слушая его голос, я думала обо всех недоразумениях, которые нужно прояснить. В конце концов нам придется поговорить, и он больше не сможет этого избегать. Между нами накопилось слишком много невысказанного, но я всерьез задумалась о степени откровенности. Что и как ему рассказать? Как быть с Виктором? Отец расскажет, что делать с маркизом-убийцей? Может, его уже арестовали, он сидит в тюрьме и мне нечего бояться?

Когда отец вернулся в палату, вид у него был хмурый, но он улыбнулся, увидев, что я сижу на кровати и жду его. Рассказал, что пилота в самолете не было, когда тот упал, видимо, успел спрыгнуть, и еще, что охранник с парковки жив. Я чуть не расплакалась от облегчения.

Пришел Ник. Они поздоровались, и отец мягко произнес:

— Мы бы очень хотели послушать твой рассказ обо всем, что произошло. И надеюсь, что ты будешь говорить правду, — требовательно добавил он, внимательно глядя на меня.

Я смутилась, но старалась не подавать вида. По-моему, он что-то заподозрил.

— Расскажи, что ты делала, пока жила в Хольц-Линдене? — отец выплюнул вопрос, и мы с Ником одновременно посмотрели на него. Не знаю, что подумал Ник, но я почувствовала себя на допросе.

— Да не о чем рассказывать, — пожала я плечами. Про способности уж точно не при Нике. — Адаберта пыталась приобщить меня к светской жизни, а Виктор… — я замялась.

— Что Виктор? — напряженно спросил отец. — Ты говорила, он врал. И о чем он врал?

— Да обо всем, — я опять пожала плечами. Интереснее было бы понять, о чем он не врал.

— О чем конкретно? Что он говорил? — отец вскинул одну бровь. Интересно, кому он не верит, мне или Виктору?

— Просил остаться с ним в Хольц-Линдене.

— И что ты думаешь? — небрежно бросил отец, но лицо у него стало такое свирепое, что я даже немного отодвинулась.

— По поводу Виктора?

— Виктора, твоей матери, возможности остаться в Этерштейне?

Я уставилась на него. Он что, серьезно?

— Я бы не сбежала, если бы хотела остаться!

— Но если бы это был не Виктор, а, например, я, ты бы осталась?

— В Хольц-Линдене?

— В Этерштейне.

— Я не знаю, — меня возмутила постановка вопроса. — Тебя же там не было. А Виктор отправил за вами убийц! — я не могла понять, зачем он спрашивает. Неужели предпочел бы оставить меня с Виктором? Или дело в Адаберте? И вообще, я не обязана отчитываться. — Тебе мало Шлоссера? Ты рискнул бы еще одним человеком?

Отец шумно выдохнул и сжал губы.

— И поэтому ты пошла ва-банк? — у него появилось такое остервенение на лице, что я даже опешила.

— Слушайте, нам еще много надо обсудить. Поругаетесь позже, когда Тереза окрепнет, — встрял Ник, и отец с досадой отвел от меня взгляд. — Утром де Йонги нашли мертвым. Он повесился в камере.

В голове пронеслось, как де Йонги держал меня на капоте и не отпускал, как не давал сбежать из