Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— …либо предлагаешь ей втиснуться в твое.

Я медленно выдыхаю. Потому что ответ уже есть. В груди становится легче, будто кто-то убрал руку с ребер.

— Она не втиснется, — говорю я.

— Конечно, — усмехается он. — И слава богу.

Мы замолкаем на секунду. И в этой паузе я вдруг понимаю простую вещь: я не хочу, чтобы она «вписалась». Я хочу, чтобы было место для нее, для пацана, для кота, наконец. Для жизни, которую мы будем создавать вместе.

— Вот, — тихо говорит Роман, будто читая мои мысли. — Ты начинаешь думать правильно.

Кот на моих коленях мурлычет все громче. Я глажу его по спине, и этот простой, бытовой жест вдруг кажется самым правильным за весь день.

Телефоны вибрируют одновременно. Рука дергается, кот недовольно фыркает, перебирается на спинку дивана. Я смотрю в чат — Круг шести. Костя.

«Парни, у меня тут… весело. Я предвыборную гонку себе не так представлял.»

Я хмыкаю, и губы сами растягиваются в улыбку, несмотря на тяжесть в груди.

— У него веселье в самом разгаре, — говорю.

Пальцы сами набирают ответ: «Ты хотел служить народу, Кость. Так что, держись».

Роман откладывает телефон первым.

— Ладно, — говорит он, беря бутылку. — Пусть разбирается. У него голова на плечах есть.

Я киваю, и мы возвращаемся к столу. К водке, к огурцам, к картошке, которая уже остыла, но все еще волшебно пахнет.

Мы говорим о разном. О том, как Роман живет в моей квартире с лысым котом и соседкой Милой, которая, кажется, начинает его интересовать больше, чем выставка. О том, как я скучал по этому — по возможности сидеть с другом за столом и молчать, когда не о чем говорить, и говорить, когда молчать невозможно. О том, что Москва не изменилась, а я изменился.

Время течет медленно, тягуче, как тот чай, который я пил на ее кухне. Я чувствую, как усталость наваливается, как тяжелеют веки, как тело требует сна.

— Давай спать, — говорит Роман, замечая, как я тру глаза.

— Давай.

Спать идем под утро.

Я ложусь на диване. Тело гудит, мышцы ноют от напряжения этого дня, от смены часовых поясов, от всего сразу. Я вытягиваю ноги, и суставы щелкают — слишком долго сидел, слишком много думал.

Тишина. Ни Байкала, который скребется в дверь, ни Вани, который вбегает без стука, ни ее запаха, когда она проходит мимо с чашкой чая.

Я достаю телефон. Экран загорается, режет глаза, и я щурюсь, привыкая. Сообщений нет. Я не писал. Она не писала.

Я открываю чат, смотрю на ее имя. Пальцы сами ложатся на экран, дрожат чуть-чуть. Набираю: «Как вы?» Стираю. Набираю: «Скучаю». Стираю.

В груди тяжело, и я чувствую, как ком подкатывает к горлу от того, что я не знаю, что из этого правильно.

Кладу телефон на тумбочку. Экран гаснет, и комната погружается в полумрак.

Я закрываю глаза.

Перед ними — она. Стоит у калитки, снег падает на плечи, не просит остаться. Просто смотрит. Я чувствую холод ее щек, запах мороза, тяжесть ее взгляда.

Рука сама тянется к телефону, но я останавливаю себя. Не сейчас. Но я вернусь.

Глава 35. Наталья

Я просыпаюсь раньше будильника. Как всегда. В доме еще темно, только узкая полоска серого света пробивается сквозь шторы. Снег идет — это чувствуется по тишине: звук улицы становится мягче, глуше, будто кто-то накрыл его ладонью.

Я лежу несколько секунд, прислушиваясь. Ваня в соседней комнате переворачивается во сне, матрас тихо скрипит, потом снова тишина. Все на своих местах. Это почему-то важно.

Поднимаюсь, накидываю кофту, иду на кухню. Не включаю верхний свет, только лампу над столом. Теплое пятно ложится на столешницу, остальное остается в полутени. Чайник начинает гудеть, сначала негромко, потом увереннее. Я стою рядом, опираясь ладонями о край стола, чувствую под пальцами холод дерева.

Телефон лежит чуть в стороне. Экран темный. Я его не трогаю.

Чайник щелкает. Я наливаю чай, беру кружку обеими руками — горячо, но отпускать не хочется. Подхожу к окну. Снег идет ровно, без ветра, как будто у него нет другой задачи, кроме как падать. Готовлю завтрак сыну.

В коридоре слышится шарканье, потом скрип двери.

— Мам, ты встала?

Ваня стоит в дверях лохматый, в пижаме, которая за ночь перекрутилась на животе. Трет глаза кулаками, щурится на свет.

— Проснулся? Хорошо, давай собираться, — говорю. — Иди умываться и за стол, а то опоздаем.

— Не хочу в садик, — заявляет он с порога.

— Хочешь. Там сегодня конструирование.

Он замирает, прищуривается, оценивая, не обманываю ли.

— А ты не врешь?

— А когда я тебе врала?

— В прошлый раз сказала, что в среду будет конструктор, а было рисование.

— Потому что заболел воспитатель. Сегодня точно конструктор.

Он вздыхает, как человек, которого жизнь постоянно испытывает на прочность, и идет в ванную. Через пять минут возвращается и лезет на стул. Садится, смотрит на кашу без энтузиазма, ковыряет ложкой.

— Можно я без каши?

— Нет.

— А почему?

— Потому что будешь голодный и меня съешь.

Он хихикает, но все равно отодвигает тарелку.

— Мам, — говорит, глядя в кружку, — а дядя Марк скоро приедет?

Я наливаю ему чай, пододвигаю хлеб с маслом. Движения ровные, привычные. Поправляю на нем пижаму, разглаживаю плечи.

— Не знаю, Вань.

— А ты спросишь?

— Спрошу.

Он кивает, берет ложку и наконец начинает есть. Я сажусь напротив, пью чай, смотрю, как он управляется с кашей, иногда задумываясь и зависая над тарелкой с открытым ртом.

— Ты чай не пролей, — говорю.

— Не пролью.

Проливает. Я вытираю, он смотрит на меня виновато, потом снова за ложку.

Вчера вечером я написала ему