Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

люди шныряют по округе, грабят обозы, убивают, жгут деревни. Потому власти и насторожились. Лучше перестраховаться, чем потом хоронить невинных. А еще… серая зона совсем уж страшна. Там хоть стражи есть, а чуть отъедешь, и трясись зайцем, какая тварь выскочит. Сейчас еще ладно, а зима придет! Не только разбойники полезут, но и Темногорье опять разворошится.

Я напряглась, услышав про Беглого князя и про какое-то темногорье, этого нам еще не хватало. Значит, Кайлас не врал. Опасность действительно реальная, близкая, осязаемая. Я обменялась взглядом с Марой, и служанка тоже выглядела обеспокоенной, прикусив губу.

Пирт допил эль, поставил кружку на стол и хмуро сказал, обращаясь ко мне:

— Нехорошие дела творятся, госпожа. Очень нехорошие. Благо, что Генерал с воинами в поместье расположились. Хоть какая-то защита есть. А то мало ли что…

Я не стала комментировать, но в глубине души согласилась.

Как бы я ни злилась на Кайласа, как бы ни хотела, чтобы он убирался из моей усадьбы вместе со своими людьми, его присутствие было… щитом. Грубым, самоуверенным, иногда невыносимым, но эффективным щитом между моими людьми, моей дочерью и опасностью, которая бродила где-то рядом, в этих лесах, на этих дорогах.

После ужина Агата принесла нам по кружке горячего чая с мёдом — ароматного, успокаивающего, с привкусом мяты и чабреца. Я пила медленно, маленькими глотками, наслаждаясь теплом, которое разливалось по телу, прогоняя остатки холода, усталости, напряжения.

Усталость навалилась разом — долгая дорога, эмоциональный день, ссора с Кайласом, страх за дочь, беспокойство о будущем, всё вместе, всё сразу. Веки наливались свинцом, глаза слипались, голова становилась тяжёлой.

Я поднялась из-за стола, едва удерживая равновесие:

— Пирт, Мара, идёмте спать. Завтра рано вставать, много дел. Нужно выспаться и набраться сил.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, разошлись по своим комнатам. Мара помогла мне развязать корсет, который сдавливал рёбра весь день. Я вздохнула с облегчением, когда тугая шнуровка ослабла и лёгкие наполнились воздухом. Натянула ночную рубашку и забралась под одеяло.

Мара легла на вторую кровать рядом, укрывшись своим одеялом.

— Светлых снов, Микэль, — тихо произнесла она в темноте.

— Спокойной ночи, Мара, — ответила ей, закрывая глаза.

Последнее, о чём я думала перед сном, было Кайлас — его непроницаемое выражение лица, но в глазах плескалось что-то болезненное, что-то, чему я пока не могла дать название.

Я закрыла глаза крепче, прогоняя эту мысль.

«Завтра будет новый день, — шептала я себе, проваливаясь в сон. — Новый день, новые дела. И никаких драконов. Никаких…»

Сон накрыл меня волной, тёплой и мягкой, унося куда-то вглубь, в темноту, в тишину…

И вдруг…

Что-то изменилось.

Сон изменился резко, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, и я… открыла глаза. Но не в постели. Не в комнате постоялого двора.

Я стояла посреди ночной улицы.

Ветер трепал мои волосы — распущенные, длинные, развевающиеся за спиной. На мне было простое платье — не то, в котором я засыпала. Плащ тёмный, тяжёлый, я кутаюсь в него, но всё равно было холодно, пронизывающе холодно.

Вокруг — темнота, тишина, нарушаемая только шелестом листвы где-то рядом и моими собственными шагами по булыжнику.

И только тут до меня дошло… Я не контролирую тело!

Оно движется само, без моей воли, без моей команды! Ноги шагают вперёд, руки сжимают края плаща, голова поворачивается, разглядывая улицу, дома, фонари.

И в голове…

В голове звучит голос. Чужой голос. Женский, но не мой. Молодой, взволнованный, полный решимости и гнева:

«Я ни за что не выйду за него!»

Что⁈

ЧТО, ТВОЮ МАТЬ, ПРОИСХОДИТ⁈

Я пытаюсь остановиться, пытаюсь закричать, пытаюсь взять контроль над телом, но ничего не получается. Тело не слушается. Оно продолжает идти, быстро, решительно, куда-то к краю города, к воротам, к темноте за ними.

И голос продолжает звучать в голове, всё громче, всё настойчивее:

«Я не буду марионеткой в его играх! Не буду! Пусть отец делает что хочет, но я… я не дам ему использовать меня! Одна ночь и порченной я уже не буду выгодным товаром для отца!»

Порченной⁈

Меня охватывает ужас вперемешку с паникой.

Что происходит⁈

Кто это⁈

Чей это голос⁈

Чьи это мысли⁈

Я заперта в чужом теле, заперта в чужой голове, и не могу ничего сделать, только наблюдать, только слушать и чувствовать, как холод ночи пробирается под плащ, как сердце бьётся все быстрее, как страх и решимость борются внутри…

Внутри неё.

Внутри Микэль.

Настоящей Микэль.

Той, чьё тело я заняла совсем недавно…

Глава 32

Отчаяние сквозило в ночи

Чужие чувства накатили волной — безжалостно, как цунами, сметающее всё на своём пути.

Отчаяние. Леденящая кровь решимость. Страх, такой острый и пронзительный, что сжималось дыхание. Надежда — слабая, едва тлеющая, но всё же живая, цепляющаяся за любую соломинку.

Я тонула в этих чувствах, словно в бурном море, где каждая волна швыряла меня то вверх, то вниз, не давая вдохнуть, не давая ухватиться за что-то твёрдое, за что-то реальное. Пыталась сопротивляться, пыталась оттолкнуть эти чужие, не мои эмоции, но они были слишком сильными, слишком яркими, слишком… живыми.

Кадры мелькали перед глазами, сменяя друг друга с головокружительной скоростью, словно ты листаешь старый фотоальбом, где каждый снимок — это кусочек чужой жизни, чужой боли, чужой истории.

Вот просторная спальня в родовом поместье, залитая утренним светом, и молодая девушка — тёмные волосы, собранные в сложную причёску, огромные глаза, полные слёз — стоит у окна, сжимая в руках письмо от отца: «Выходишь замуж за Лукаса. Свадьба через месяц, возражения не принимаются.»

Вот она же, несколько недель спустя, запертая в своей комнате, прижавшаяся к двери и слушающая, как снаружи отец орёт на слуг, требуя, чтобы никто не смел пускать её без его разрешения: «Она останется здесь, пока не образумится! Пока не поймёт, что её долг — подчиняться роду!»

Вот ночной лес, холодный и тёмный, и девушка, бегущая между деревьями в простом крестьянском платье, с распущенными волосами, с бешено колотящимся сердцем. «Я должна это сделать. Должна. Иначе…»

Кадры ускорялись, размывались, сливались в один непрерывный поток образов, звуков, запахов, ощущений, и я больше не могла различать, где я, а где она, где Мика из двадцать первого века, а где Микэль из этого средневекового мира, и вдруг…

Вдруг границы растворились совсем, и я… мы… слились…

Мне было двадцать два года, когда отец объявил, что выдаёт меня замуж.

Двадцать два — возраст, когда девушка в нашем