Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Ты был с ним? — спрашиваю, подходя ближе.

Риан кивает, бросает лист на землю, растирает его ногой, и его губы кривятся в легкой усмешке, но глаза остаются серьезными.

— Да. Когда Адарис подрос, король велел мне присматривать за ним. Мы проводили время вместе — фехтовали, ездили верхом, говорили обо всем. Он был… одиноким. Никто не знал о нем, кроме узкого круга. Дариан рос с учителями и пирами, а Адарис… ты уже знаешь, что к нему относились не так, как к Дариану.

Риан поднимает взгляд на небо, где облака медленно плывут, поправляет прядь волос, упавшую на лоб, и его лицо становится задумчивым.

— Королева обезумела, видела в Адарисе проклятие, отвергала его, как чужого. Ровен решил использовать наличие второго сына, чтобы усилить династию — сделать из Адариса тайного защитника для Дариана. Только вот не знал, что тем самым губит ему жизнь. Адарис рос в изоляции, учился втайне, но я был с ним — мы дрались на деревянных мечах, бегали по саду, делились секретами. Он был… обычным мальчишкой. Любопытным, быстрым, с той искрой, которая делает ребенка ребенком.

Он замолкает, пальцы сжимаются сильнее, взгляд опускается на землю, и я вижу, как он морщится, будто воспоминание отзывается болью.

— Но на Адариса обращали внимание только, когда он проказничал. Сначала он делал мелкие шалости — прятал игрушки Дариана, подливал соль в чай слугам. Потом он начал драться с мальчишками из стражи. Один раз сломал нос сыну повара, просто чтобы увидеть, как все забегают вокруг. Он жаждал этого внимания и с каждым разом проказы ожесточались, потому что простые уже не работали. Он…

— понял, что только причиняя боль другим, заставляет людей замечать себя по-настоящему, — заканчивает Адарис спокойно, подходя ближе, но лицо остается бесстрастным.

Риан резко оборачивается, кланяется коротко.

— Ваше Высочество. Я просто…

Адарис поднимает руку, останавливая его, взгляд его скользит ко мне, и в нем мелькает что-то теплое, почти улыбка.

— Просто болтал с моей хладницей. Знаю.

— Она спросила… Чтобы понять вас лучше.

— Понять меня? — принц усмехается уголком рта, оборачиваясь ко мне. — Тогда спрашивай у меня, Элария. Риан знает меня с одной стороны — той, что видел мальчишкой. А ты… ты видишь меня сейчас. Что хочешь знать? О проказе, которая изменила все? О том, как отец сделал из меня не человека, а запасную деталь, которую можно спрятать в кладовой до нужного часа?

Я стою, чувствуя, как его слова висят в воздухе. Открываю рот, чтобы спросить, но слова застревают в горле, и я замираю, моргая, пытаясь собраться, пока Адарис смотрит на меня с этой странной теплотой в глазах, которая все еще пугает и притягивает одновременно.

— Иди, капитан, — велит он, не отрывая взгляда от меня. — Я хочу провести время с Эларией. Без тебя.

Риан медлит, будто решает, можно ли оставить нас наедине, но потом все же коротко кивает и уходит по дорожке к воротам сада, взгляд его уходит в сторону, и мне кажется, он оставляет здесь не просто меня — оставляет часть своей прежней жизни, в которой Адарис был мальчишкой с деревянным мечом.

Я остаюсь с принцем на узкой дорожке, между кустами и золотым светом, и чувствую, как напряжение немного отступает. Он не спеша подходит ближе, останавливается так, что его тень падает на дорожку прямо перед моими ногами.

— Ну же, спрашивай, — подталкивает он. — О чем хочешь знать?

Я ловлю его взгляд, вижу в нем ожидание и, кажется, даже легкую настороженность, как будто он не уверен, что я готова услышать то, что он скажет.

— Кто я для тебя, Адарис? — выдыхаю наконец.

Я стою перед ним, чувствую, как этот вопрос всплывает сам собой. Я не знаю, чего хочу услышать от Адариса — подтверждение того, что я не просто его хладница, что между нами есть что-то помимо долга и этой связи. Или, может быть, надеюсь, что он признает, что я важна для него, не как инструмент, не как часть будущего обряда, а как эрида, которую нельзя просто заменить, если что-то пойдет не так.

Он медленно переводит взгляд с моих глаз на дорожку, будто ищет слова, которые еще не решился сказать вслух. Его пальцы скользят по ремню, он будто собирается с мыслями, и тишина между нами затягивается.

— Ты для меня… — он замолкает, взгляд его становится острее. — Ты для меня — граница, за которую я не могу перейти, и мост, по которому я все равно иду. Ты тот голос, что не дает мне сойти с ума от собственного одиночества.

Я ловлю каждое его слово, будто он открывает передо мной что-то слишком личное, что нельзя трогать. Его признание не облегчает, наоборот, становится тревожнее, потому что я понимаю, что мы оба стоим на этой границе, и если я сейчас скажу что-то не то — все оборвется, даже не начавшись.

Он неожиданно протягивает мне руку, как будто все самое важное уже сказано.

— Пойдем. Хочу отвести тебя кое-куда.

Я моргаю, чувствуя, как сердце подпрыгивает в груди и неожиданно для самой себя, беру его руку, пальцы скользят в теплую и сильную ладонь, но внутри уже зреют вопросы.

— Куда?

Он тянет меня за собой по тропинке.

— Не любишь сюрпризы?

Я качаю головой, чувствуя, как щеки горят от этого поворота.

— Не люблю, когда они пугают. А твои… они всегда такие.

— Тогда привыкай. Сюрпризы — часть меня. Но этот… этот тебе понравится.

Его плечо касается моего, когда мы сворачиваем на узкую тропинку, усыпанную опавшими листьями. Дорожка петляет мимо старых построек, и я замечаю впереди конюшню, из которой доносится ржание лошадей и запах сена. Адарис ускоряет шаг, тянет меня за собой, и мы входим внутрь, где полумрак рассеивается фонарями, висящими на крюках, и знакомый запах лошадей тут же обволакивает нас.

Он подводит меня к стойлу в углу, отпускает руку, и я замираю, не веря глазам — там стоит Лира, моя Лира, серая кобыла с белой звездой на лбу, которую отец подарил мне, перед тем, как я ушла в Ордонанс.

— Лира… — шепчу я, подходя ближе, протягиваю руку, и она фыркает, тыча мордой в ладонь, ее шкура теплая,