Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Он не ответил. Подошёл, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб — сухо, поспешно, будто боялся, что не успеет.

— Не выходи из дома. До моего возвращения, ни шагу, поняла?

— Лавр...

— Я вернусь. — Он отпустил её и уже с порога, не оборачиваясь, бросил: — Если что, Шурка знает.

И он ушел, не через парадную, а через неприметную дверь крыла для слуг. Лиза осталась стоять на лестнице, прижимая к груди шаль, и слушала, как удаляются шаги. Ей хотелось верить, что он вернётся к вечеру.

Он не вернулся ни вечером, ни на следующий день.

Первую ночь она не спала. Вторую — ходила по дому, от окна к окну, и всё ей мерещились шаги у ворот. На третий день, одиннадцатого марта, в доме стало слишком тихо. Даже Шурка, вечно сновавшая по двору с крупой и хлебными корками, куда-то пропала. Её не было ни в людской, ни на кухне, ни на чердаке, где она разговаривала с Булкой. Лиза спросила у няньки, и та только развела руками.

–– Не видали с утра.

Потом Лиза поняла, что Шурка не просто ушла. Она исчезла. Тихо, по-своему, как умела только она, — не оставив ни следа, ни записки. И от этого в доме стало совсем пусто.

Люди Палена пришли после полудня, не таясь.

Лиза услышала их ещё с лестницы. Во двор въехали несколько всадников, потом загрохотали сапоги по крыльцу, и в сенях раздался голос — ровный, канцелярский. Она сошла вниз, подняв на руки Петра.

В прихожей стояли четверо. Старший, в мундире военного губернатора, держал в руке бумагу с печатью. За ним — трое в караульных шинелях, с оружием, но оружие не обнажали. Они пришли не как разбойники, а как власть.

— Графиня Верская? — спросил старший, не снимая треуголки.

— Я, — сказала Лиза. — Что вам угодно?

Он развернул бумагу и, не глядя в неё, будто знал наизусть, зачитал:

— По высочайшему повелению, впредь до разбирательства по делу о государственной измене графа Верского, дом на Миллионной берётся под арест. Имущество опечатывается. Вам и наследнику предписывается оставаться в доме без права выезда.

Лиза не опустила глаз.

— Покажите указ.

Старший усмехнулся — одними губами, без веселья.

— Извольте.

Он сунул ей бумагу. Лиза взяла её свободной рукой, поднесла к свету. Печать была настоящая. Подпись — не государева, а военного губернатора, но внизу стояла приписка: «по именному повелению». Всё было как положено. Слишком правильно, чтобы спорить.

— Мой муж не изменник, — сказала она.

— Это решать его величеству, графиня. А пока дом под арестом.

Он кивнул своим. Те прошли в гостиную, и Лиза услышала, как шуршат бумагами в кабинете, как обшаривают каждую книжную полку, не стесняясь скидывать книги на пол.

–– Вы знаете где находится ваш супруг?

–– Не имею никакого представления, он покинул дом еще два дня тому назад и не поставил никого в известность.

–– Для вас, лучше бы ему объявится, как можно скорее. Тогда возможно наказание падет только на него. Так, что если у вас есть возможность отправить ему весточку, отправьте.

— Что будет с ребенком? Он Стоянов, не Верский. — спросила она

–– Пока наследник останется при вас, — сказал старший. — Но без права покидать дом. Дальнейшая его судьба зависит во многом от сговорчивости вашего супруга. Негоже наследнику рода Стояновых, воспитываться изменницей.

Лиза прижала Петра крепче. В три года его уже тяжело было держать на руках, но отпустить в такой момент, было не в её силах. Ребенок захныкал, и она покачала его, не отводя взгляда от бумаги.

— А Шурка и Ваня? — спросила она. — Наши воспитанники, что живут в доме.

Старший переглянулся со своими.

— В доме, по моим данным детей благородного происхождения нет, — сказал он. — Дворовых людей мы переписали. Есть мальчонка по имени Иван. Отроковиц в списке не числится.

Лиза замерла. Шурки не было в списках. Она ушла до того, как дом взяли, — и теперь, когда всё опечатали, её отсутствие стало не пропажей, а щелью, через которую могло уйти что угодно. Или войти.

— Мне нужно покормить сына, — сказала Лиза, не давая голосу дрогнуть.

— Ступайте. Но у двери вашей комнаты будет выставлен караул. Весь двор также охраняется нашими людьми, не совершайте опрометчивых поступков Елизавета Михайловна.

Она повернулась и пошла наверх, чувствуя спиной их взгляды. На лестнице остановилась, перевела дыхание. Пётр смотрел на неё ясными, ничего не понимающими глазами, и наконец заревел.

Она досчитала до двадцати и шагнула в спальню. Дом был наполнен врагами, на стороне которых находился закон. С трудом успокоив испугавшегося Петра, Лиза прижала его к себе покрепче и провалилась в беспокойный, неглубокий сон.

Проснулась она от шороха.

Не от шагов в коридоре, там караульный ходил взад-вперёд, и к его походке Лиза уже привыкла. Шорох шёл изнутри спальни, из угла за гардеробом, где стояла глухая панель. Сперва едва слышный, будто мышь скреблась, потом настойчивее. Кто-то давил на дерево изнутри стены.

Лиза села в постели, прикрыв собой Петра. Рука сама нашарила на столике подсвечник, дрянное оружие, но хоть что-то.

Панель за гардеробом подалась. Отошла на ладонь, потом шире, и в чёрной щели блеснули два круглых глаза. Не человеческих. Крысиных.

Булка выскользнула первой, обежала комнату по углам, обнюхала порог и вернулась. А следом, из темноты появилась сама Шурка — худая, в запылившейся одежде, с перепачканным копотью лицом. Она прижала палец к губам и замерла, прислушиваясь к шагам за дверью.

— Не кричите, — прошептала она одними губами.

Лиза смотрела, не веря.

— Ты как... Караул у двери, двор оцеплен.

— А я не через дверь. — Шурка выбралась, бесшумно поставила панель на место, но не до конца — оставила щель. — Этот ход ещё до графа был. Из старого дома. Идёт от людской к спальне, а оттуда вниз, в подпол, а из подпола есть ход к набережной. Люди Палена его не знают. Им и в голову не пришло, что в господской стене дыра.

Она подошла к постели, глянула на Петра. Мальчик спал, приоткрыв рот, и во сне держал Лизу за палец.

— Собирайтесь, Лизавета Михайловна. Тихо только. Пойдём под полом, выйдем у реки, а там уже люди графа ждут.

— Люди графа? — Лиза