Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Мне нельзя здесь сидеть, — вдруг сказала Шурка. — Я должна быть ближе. Крысы уже на дымоходе, ждут. Когда заговорщики войдут, они дадут знать Булке, а Булка — мне. Но я должна её слышать, а не гадать через стену.

— Иди, — сказала Лиза. — Я останусь.

Шурка замялась.

— А вы...

— Я не побегу никуда, Шурка. Некуда бежать. — Лиза посмотрела на неё прямо. — Иди. Сделай то, что он тебе велел.

Шурка кивнула, по-мальчишечьи дёрнув подбородком, и ушла в ту же темноту, откуда пришла.

Их осталось четверо: двое людей Графа, да Лиза с сыном на лавке. Свеча догорала. Лиза смотрела на Петра, на его смежившиеся веки, на кулак, прижатый к губам, и думала о том, что ночь эта похожа на реку в ледоход: ступишь не туда, и унесёт. И ещё думала о Лавре, о том, как он стоял над планом, указывая на красную нить, и голос у него был ровный, не ведающий сомнений.

Первый звук долетел сверху.

Не крик, не выстрел — глухой удар, будто где-то на верхних этажах уронили тяжёлый стол. За ним второй, третий. Лиза вскинулась, прижала Петра к груди, и один из людей графа, не оборачиваясь, поднял руку: тихо.

Потом ударили сапоги — много, разом, по каменному полу. И тогда Лиза услышала то, от чего у неё на руках похолодело: звон, как будто выбили дверь, и высокий, захлёбывающийся крик, в котором она не разобрала ни слова, только ярость.

И почти сразу — скрип половицы, быстрый топот лёгких ног. В лаз влетела Булка, за ней, задыхаясь, вынырнула Шурка. Глаза у неё были бешеные, но не от страха — от бега.

— Крысы передали! — выдохнула она. — Заговорщики в покоях. Булка мне показала — Всё, началось! –– Взгляд девочки был устремлен мимо Лизы, сейчас она видела не своими глазами, а глазами крыс.

— А люди графа? — Лиза уже была на ногах.

— Заходят.

Через несколько минут Шура наконец посмотрела на Лизу осмысленно.

–– Идемте, Елизавета Михайловна. Можно.

Шурка схватила её за рукав, и они побежали — через тёмный переход, по скользким ступеням, вверх, на голоса. Вокруг уже не было тишины: топот, лязг, дым, что полз из верхних покоев и оседал в коридорах горькими слоями. Пётр вжался Лизе в шею и затих, как затихает зверёк, когда мать несёт его через опасное место.

Дым расступился.

Верский стоял в дверях спальни государя, без сюртука, в расстёгнутой рубахе, с пистолетом в опущенной руке. На виске у него темнела кровь — не то своя, не то чужая. Вокруг, по коридору, вели скрученных людей, и у всех были белые, вывернутые лица тех, кто ещё минуту назад был уверен, что идёт убивать, а оказался пойман.

Он поднял глаза и увидел её.

Лиза не ждала, что он бросится к ней. Он и не бросился. Он смотрел на неё, на Петра, и из его лица уходило напряжение.

–– Живой! –– Выдохнула Лиза.

Он пересёк коридор в два шага, взял её за затылок и прижал лбом к своему лбу. От него пахло порохом и потом. Он ничего не говорил — только дышал, и Лиза слышала, как толчками, неровно, бьётся у него сердце.

— Государь? — спросила она.

— Жив. — Верский усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И едва не заколол моего человека.

— Как?

— Он не спал. Сидел над бумагами, как всегда. Услышал шаги за дверью и не стал звать караул — решил, что караул уже мёртв. Взял шпагу, задул свечи и встал за креслом. Заговорщики вошли, выдвинули ультиматум. Его величество отчего-то решил, что сможет наставить их на путь истинный словами. Те замешкались. Когда мои люди ворвались, из смежных покоев, его величество набросился на первого. Решил, что это убийцы. Хорошо, что один из моих офицеров успел объясниться, прежде, чем Павел успел насадить кого-то на шпагу.

Лиза перевела дыхание, не зная, смеяться ей или плакать.

— А заговорщики?

— Взяты все. С поличным. С ультиматумом, который не успели даже зачесть полностью.

Из спальни вышел человек — среднего роста, без парика, в мундире, застёгнутом наспех, и Лиза узнала императора. Павел держался за косяк, и в руке у него всё ещё была зажата шпага. Он смотрел на несостоявшихся цареубийц, которых вели мимо, и взгляд у него был не гневный, а пустой — как у человека, который увидел, как роют его собственную могилу. .

— Ты знал, — сказал он Верскому, не глядя на него. — Всё это время знал.

— Знал, государь.

— И не предупредил.

— Если бы сказал, вы бы поверили?

Император отвел глаза. Он сам прекрасно понимал, что нет.

Павел перевёл взгляд на Лизу, на Петра, на Шурку, что стояла в стороне с Булкой на плече. Он смотрел на них, с нескрываемым интересом. Особенно его впечатлила чумазая девчонка с крысой, что так не вписывалась в интерьер царских покоев.

— Что с Паленым? — спросил он наконец.

— Взят у ворот. Ждал в карете, когда ему вынесут известие. Известия он конечно дождался, но вовсе не того, которое ожидал.

Император закрыл глаза. Лиза видела, как дрожит у него веко, и поняла: он сейчас не о заговоре думает, а о том, что все эти люди — Пален, Панин, Скарятин, Беннигсен, Зубовы. Ещё вчера они целовали ему руку. И самое отвратительное –– среди заговорщиков собственный сын, первенец. Как теперь верить ему, как смотреть в глаза.

— Потом, — сказал Павел. — Всё потом.

Он повернулся и пошёл по коридору, прямой, как на смотре, и только у самой лестницы качнулся, но не упал, схватившись за перила.

Верский отдал Петра Лизе. Она взяла сына, тёплого, сонного, пахнущего молоком и порохом, и прижала к груди.

— Ты не предупредил меня, — сказала Лиза тихо.

— Не мог.

— Я знаю. — Она помолчала. — Но ещё раз так сделаешь, и я утоплю тебя в Неве сама.

Он усмехнулся — устало, одними губами.

–– Что плохого вам сделала река, что вы в неё этакую образину пихать удумали? –– возмутилась Шура.

Она подошла, встала рядом, на плече чистила усы Булка. Верский посмотрел перепачканную копотью мордашку воспитанницы, и его взгляд потеплел.

— Без тебя я бы не справился, — сказал он.

— Это-то понятно,