Стерва для ботана - Юлианна Клермон

Слова звучат тихо, мягко. Почти шёпотом. Перекатываются, как мурашки под кожей.

Я, конечно, ничего не понимаю.

Но от того, как он это говорит… у меня внутри что-то замирает.

— …ишин-ши? — пытаюсь повторить последние звуки. — И что это значит?

— И шэн и ши, — повторяет Глеб и едва заметно улыбается. — Это комплимент повару.

— Врёшь.

— Конечно. Я просто сказал, что сам вымою посуду.

— И шин и ше, — смеюсь и киваю. — Моя твоя разрешай. Переводится как: посуду можешь мыть. А я пока пойду, маме позвоню и включу ноут. Здравствуй, реферат. Амнистия закончилась.

Иду в зал и напеваю про себя:

— Шиш-ши, э шин и ши.

Первым делом, конечно же, вбиваю в поиск «И шин ше», но… получаю какую-то абракадабру, в вольном переводе обозначающую «спасибо». Поисковик предлагает другой вариант: «и шин шьен» — «изящный», «утончённый».

— Хм… — кошусь в сторону кухни. — Точно про еду. Не соврал.

Мне даже немного обидно. Он так смотрел, словно о еде думал в последнюю очередь.

С кухни раздаётся шум льющейся воды и тихое позвякивание тарелок.

Ох, Глеб…

Забираюсь с ногами в кресло, беру телефон. Хочется услышать мамин голос.

Несколько минут болтаем обо всём и ни о чём. Главное, ей нравится в санатории. Процедуры, танцы, соседки…

И даже о Серёжке заговорила всего раз. И без слёз. Только сказала, что по возвращении первым делом съездит на кладбище.

Я тихо радуюсь, что она не рвётся туда прямо сейчас.

Это небывалый прогресс.

А уж об отчиме мама не вспомнила вообще ни разу.

Сжимаю пальцы в кулаки. Не стоит поминать чёрта.

Поболтав с мамой, позвонила Иринке. Узнала, что всё в порядке, что она тоже общалась с мамой и рада её состоянию. Сообщила новость о переезде и на всякий случай продиктовала адрес. Вот только не сказала, что переехала не одна. Почему-то решила пока промолчать.

Дениска, как обычно подслушивающий наш разговор, расстроился, что я снова не приеду на выходные.

— Приеду, как только смогу, — смеюсь. — Что привезти: книжку или краски?

— Фломастелы, — хохочет этот непоседа. — Я буду лисовать тебя.

— Мечтаю увидеть свой портрет в твоём исполнении. Ну всё, пока. Целую.

— Пока, тётя Эля. Не забудь купить новую сказку.

— И фломастеры, и книжку, и краски, — фыркнув от смеха, отключаю звонок и оборачиваюсь.

Глеб стоит в проходе и внимательно смотрит.

— Это племянник, — непонятно почему оправдываюсь. — Ему четыре. Мы с ним по сказкам читать учимся.

Он пытается сдержать улыбку, отчего ямочка на щеке словно подмигивает.

Залипаю на ней. А потом делаю шаг и — попадаю в тёплые объятия.

Тянусь вверх, сразу получая то, о чём только успела подумать.

— Твоей «шиншиллы» в поисковике нет, — шепчу, разрывая поцелуй и чувствуя, как под моей щекой вибрирует его грудная клетка.

— Жаль. А что есть? — он тихо смеётся.

— «Шэнь» или «швэнь»… В общем, комплимент повару.

— Отлично, — хмыкает он и утягивает меня на диван. — Значит, работаем?

— Работаем.

Садимся рядом, подтягиваем ноуты и открываем реферат. Глеб разворачивает таблицы, а я перечитываю блок.

Морщусь, удаляю часть вывода и начинаю переписывать.

— Подожди, — останавливает меня Глеб.

Не дожидаясь ответа, разворачивает мой ноут к себе и пробегает глазами по тексту.

— Что? — настораживаюсь я.

— Так не пойдёт.

— Почему?

— Ты пишешь слишком… категорично, — он щёлкает мышкой, выделяя свежий абзац. — Смотри.

Двигаюсь ближе, наклоняюсь и смотрю.

— И?..

— Состояние аффекта не исключает осознания противоправности действий, а лишь влияет на степень самоконтроля лица, что не освобождает его от юридической ответственности…

— И что? — недоумённо вскидываю бровь. — Всё по факту.

— По факту, — спокойно соглашается он. — Но ты формулируешь это как обвинительное заключение, а не как научный вывод.

— Потому что это и есть обвинение, — завожусь и раздражённо откидываюсь на спинку. — Я не собираюсь оправдывать тех, кто бьёт, а потом прикрывается «аффектом».

Я понимаю, что это реферат. Но для меня это не просто текст.

Это про тех, кто бьёт, а потом говорит, что «заслужила». Про тех, кто унижает, считая, что это норма. Про тех, кто годами давит, делая из человека пустое место, уничтожая его личность.

Поэтому, да — для меня важно, чтобы виновный был виновным. Без всяких там «могут» и «в ряде случаев».

— Мы не оправдываем. И не обвиняем. Мы учитываем условия, степени и оговорки, — Глеб не обращает внимание на мой тон, быстро печатает, а потом разворачивает ноут. — Видишь разницу?

— Состояние аффекта способно оказывать влияние на степень осознания и самоконтроля лица, что требует обязательной юридической и психологической оценки в каждом конкретном случае.

Читаю и морщусь.

— Это слишком мягко.

Я не собираюсь оправдывать отчима поехавшей кукушечкой.

— Это доказуемо, — спокойно отвечает Глеб.

— Это лазейка, — упрямо заявляю я. — К тому же, которую можно читать двояко.

— Нет, Элин, — он поворачивается ко мне. — Смысл другой. Ты утверждаешь итог. Я описываю процедуру.

— И чем это лучше?

Он слегка приподнимает бровь.

— Тем, что на защите тебя спросят: «Кем установлено, что не освобождает?» А ты должна ссылаться на экспертизу, судебную практику и нормы права.

Открываю рот… и закрываю.

Бесит.

Не Глеб — ситуация.

— Это не оправдание, Элин. Это фильтр, — мягко продолжает он. — Если человек реально не контролировал себя — это установят специалисты. А если просто удобно прикрывается «аффектом» — так тем более установят. Понимаешь?

— Ну и зануда, — бормочу, не желая сдаваться.

— Только когда дело касается формулировок, — спокойно отвечает он. — Юриспруденция — это не «что думаем», а «как докажем». Чувствуешь разницу?

Молчу.

Снова перечитываю абзац.

И понимаю, что он прав. Глеб не защищает. Он убирает эмоцию, чтобы обвинение устояло в суде.