Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

Щёки Окли заливаются румянцем. Она снова прикрывает трубку, бросая на меня сердитый взгляд.

— Нет, он просто… — она прочищает горло, убирая руку с динамика. — Он просто друг.

Мои глаза сужаются от этих слов. Друг? После всего, что было между нами? После Вэнделла? После того, как я убил ради неё?

Я убираю пальцы. Поднимаюсь, вытираю руку о джинсы и отступаю, создавая между нами пространство.

— Друг? — беззвучно произношу я, приподняв бровь.

Глаза Окли расширяются, когда она осознаёт свою ошибку. Она судорожно поправляет телефон, прижимая его плотнее к уху.

— Зара, мне нужно идти, — говорит она. — Но не волнуйся, я в порядке, и у меня всё под контролем. Не нужно никому звонить.

Я скрещиваю руки на груди, наблюдая, как она ёрзает под моим взглядом. Моя челюсть сжимается, пока она продолжает свой приглушённый разговор.

Голос Зары доносится достаточно громко, чтобы я разобрал слова:

— Иди и получи свой оргазм. Тебе давно не доставалось. Может, тебе сначала стоит паутину стряхнуть. Ты вообще еще помнишь, как это делается?

Лицо Окли пылает.

— Зара!

— Пока. Не делай ничего, чего бы не сделала я, — доносится ответ.

— Уже поздно, — бормочет Окли, кладя трубку.

В комнате воцаряется тишина. Окли смотрит на меня, всё ещё в полуразобранном виде, её дыхание неровное. Я сужаю глаза, в груди поднимается жар.

— Друг? — повторяю я на этот раз вслух, тихим голосом.

Окли поправляет одежду, оттягивая низ футболки.

— Ну, я же не могла сказать «мой друг — сталкер и серийный убийца», правда?

Она смотрит на меня сквозь эти невероятные ресницы, в уголке её рта играет маленькая улыбка.

— Я что угодно, только не друг.

Её улыбка растёт, когда она видит, как темнеет моё выражение лица.

— Ты милый, когда злишься.

— Я не милый, — рычу я, преодолевая расстояние между нами в два шага. — Серийные убийцы не бывают милыми. Милыми бывают щенки. Дети.

Я хватаю её за руку, рывком поднимая её с такой силой, что она вздрагивает. Не прерывая зрительного контакта, я тяну её за собой через квартиру на кухню, с её резким освещением и чистыми поверхностями.

Посередине комнаты стоит остров. Массивная столешница из торцевого среза на стальной раме. Я разворачиваю её, хватаю за талию и усаживаю на столешницу. Её ноги свешиваются с края, пока я встаю между ними, не убирая рук с её бёдер.

Я смотрю на Окли, сидящую на моём кухонном острове, её дыхание прерывистое. Над ней висит подставка с кастрюлями и ножами, отбрасывая длинные тени на её покрасневшую кожу. Верхний свет выхватывает пульс, бьющийся у неё в горле. В голове рождается идея.

— Не двигайся, — приказываю я.

Её глаза расширяются, но она остаётся совершенно неподвижной, пока я протягиваю руки к её бёдрам. Одним плавным движением я зацепляю пальцами её трусики и стаскиваю их вниз по бёдрам. Ткань слегка рвётся в моей поспешности. Она приподнимает бёдра, чтобы помочь мне, её дыхание прерывается, когда прохладный воздух касается обнажённой кожи.

Я бросаю клочок ткани на пол и отступаю, чтобы достать свою сумку из — под столешницы. Окли наблюдает за мной, её грудь быстро вздымается и опускается, пока я достаю моток мягкой чёрной верёвки.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я, пропуская верёвку между пальцами.

Она кивает, не отводя от меня глаз.

— Да.

Над ней ножи поблёскивают в кухонном свете. Я поднимаю руку, сначала выбирая нож для чистки — маленький, точный. Я провожу обушием по её руке, наблюдая, как по коже бегут мурашки. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Твоя кожа, — бормочу я, водя ножом по её ключице. — Такая идеальная. Такая живая.

Я меняю нож для чистки на более крупный, на этот раз проводя тупой стороной вверх по внутренней поверхности её бедра. Теперь она дрожит, её возбуждение очевидно на столешнице под ней.

— Пожалуйста, — шепчет она.

Я откладываю нож в сторону и собираю её запястья в одной руке, обматывая их верёвкой. Чёрные связки красиво контрастируют с её кожей. Зафиксировав их, я поднимаю её руки над головой, прижимая их к столешнице.

Тянусь к подставке и выбираю разделочный нож с узким лезвием. Ощущаю его вес в руке, прежде чем приставить его к верёвке, связывающей её запястья. С контролируемым усилием я вонзаю нож сквозь верёвку в столешницу, пригвоздив её руки над головой.

Окли вздрагивает, проверяя сдерживающие её путы. Нож сидит намертво.

— Раздвинь ноги, — приказываю я.

Она повинуется, открываясь мне. Я беру ещё два ножа и больше верёвки. Связываю её лодыжки и прикрепляю каждую к углам острова лезвиями, глубоко вгоняя их в дерево. Эта поза оставляет её обнажённой, распластанной на моём кухонном острове.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой. Окли распростёрта на кухонном острове, словно жертвоприношение — запястья пригвождены над головой разделочным ножом, лодыжки зафиксированы лезвиями, глубоко вошедшими в дерево. Её грудь вздымается и опадает с каждым прерывистым вздохом, зрачки расширены коктейлем из страха и желания.

— Итак, — говорю я, расстёгивая ремень. — Всего лишь друг, да?

Окли дёргается в своих путах, проверяя их. Ножи даже не шелохнулись. Я делал это раньше.

Я стягиваю с себя рубашку, бросая её на пол. Встаю между её ног, руки скользят вверх по её бёдрам.

— Кто я для тебя, Новак? — спрашиваю я тихим голосом. — Чем именно мы здесь занимаемся?

Она открывает рот, чтобы ответить, как раз в тот момент, когда мой большой палец находит её центр. Какие бы слова она ни готовила, они гибнут, превращаясь в прерывистый вздох.

— Я думаю, — продолжаю я, не спеша работая пальцами, — что тебе нравится сама идея быть с кем — то опасным. Тебя это заводит.

Её бёдра непроизвольно толкаются навстречу моей руке, ища большего давления. Я даю его ей, наблюдая, как её глаза закрываются.

Я наклоняюсь над ней, прижимая своё тело к её телу. Над нами висят оставшиеся кухонные ножи — поварской нож, нож для обвалки, секач — подвешенные на крюках, остриём вниз, поблёскивая в нескольких дюймах от моей спины. Одно неверное движение — и они могут вонзиться в меня.

Окли тоже замечает их, её глаза расширяются, когда она осознаёт, как близко лезвия нависают над нами. В паре миллиметров от того, чтобы врезаться в мою кожу, пока я располагаюсь над ней.

Но опасность не пугает её. Её дыхание учащается, губы приоткрываются.

— Тебе это нравится, не так ли? — шепчу я ей на ухо, позволяя своему весу прижать её сильнее к столешнице. — Быть на грани. — Я слегка покусываю её мочку уха. — Как тогда на