Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

Дыхание Зандера меняется.

— Официальная версия гласит, что мой отец застрелил маму, а затем себя. Убийство — самоубийство. — Мой голос звучит ровно даже для моих собственных ушей. — Мне было шестнадцать.

— Ты не поверила.

— Мой отец с трудом мог убить паука. — Я качаю головой. — И он любил её. То, как они смотрели друг на друга даже после двадцати лет брака... Это не подделать.

Странная трепетная волна пробегает у меня в груди, когда я ловлю взгляд Зандера. Иногда, когда он думает, что я не смотрю, он смотрит на меня с тем же выражением — словно я ответ на вопрос, который он задавал всю свою жизнь. Так же, как мой отец смотрел на мою маму.

Безумие, как быстро развилось это между нами. Месяц назад я охотилась за материалом. Теперь я сбегаю с объектом этого материала, и почему — то мне от этого не страшно.

Может, я всегда была немного сумасшедшей. Может, поэтому я стала криминальным репортёром, почему продолжала копать в деле Блэквелла, когда все твердили мне остановиться. Семена этого были посеяны в ту ночь, когда умерли мои родители, дожидаясь, когда придёт нужный человек и поможет им расцвести во что — то опасное и прекрасное.

Зандер кивает.

— Что стало с тобой после?

— Моя тётя Кэролайн стала моим опекуном. Она старалась, но у неё были свои дети, своя жизнь в Спрингфилде. Я была просто лишней. Ещё один рот, который нужно кормить, ещё один человек, для которого нужно найти место. — Я впиваюсь ногтями в ладонь. — Я пробыла там до восемнадцати, потом получила стипендию в Бостонский университет.

— Других родных не было?

— Бабушки и дедушки умерли. У отца был брат в Сиэтле, который присылал чеки на день рождения, но никогда не приезжал. — Я пожимаю плечами. — Я привыкла быть сама по себе.

— А праздники? — Что — то в его тоне меняется.

— Первые пару лет я ходила к друзьям, но неловко быть благотворительным случаем за чужим семейным ужином. — Я смотрю на деревья за окном. — Последние несколько лет я работала на большинстве праздников. Двойная оплата, плюс мои редакторы меньше чувствуют себя виноватыми, назначая репортёра по убийствам на праздничные смены.

Я не добавляю, что до сих пор покупаю себе подарок на Рождество, заворачиваю его и кладу под свою жалкую искусственную ёлку — традиция, которая началась в мой первый год в одиночестве. Некоторые привычки слишком жалки, чтобы делиться ими, даже с тем, кто видел, как меня тошнило на месте преступления.

— Ты скучаешь по ним? — спрашивает Зандер.

Я касаюсь маминого медальона, который снова висит у меня на шее.

— Каждый день. Но прошло уже двенадцать лет. Спустя время эта тоска становится частью тебя.

Его взгляд прикован к дороге, но я вижу, как двигается его кадык, когда он сглатывает.

— А что бы они подумали? Об этом? — Он жестом указывает между нами. — О том, что мы делаем?

Я обдумываю это дольше, чем следовало бы.

— Мой отец верил в систему, пока она не предала его. Моя мама продолжала искать справедливость, когда все остальные сдались. — Я делаю глубокий вдох. — Думаю, они бы поняли, что иногда система даёт сбой, и когда это происходит, кому — то приходится выйти за её рамки.

— Нам нужно заправиться, — говорит Зандер, притормаживая, когда мы приближаемся к одинокой заправке, светящейся, как неоновый остров в темноте. — Если только ты не хочешь толкать эту машину последние десять миль.

Я вглядываюсь в небольшой магазинчик при заправке.

— Идеально. Я так хочу в туалет, что уже рассматриваю твой пустой кофейный стакан как вариант.

Он бросает на меня возмущённый взгляд, от которого я смеюсь.

— Что? Я терпела минут сорок.

— Ты могла сказать. — Он подъезжает к колонке.

— И прервать твою историю становления серийного убийцы? У меня есть манеры.

Заправка выглядит так, будто её взяли из фильма ужасов — мигающие флуоресцентные лампы, скучающий оператор, видный сквозь грязные стёкла, и ни одной другой машины поблизости. Всё же любой туалет сейчас лучше, чем никакого.

— Я заправлюсь, — говорит Зандер. — Постарайся не быть убитой там.

— Спасибо за веру в меня. — Я выхожу в холодный горный воздух. — Боже, как холодно.

— Пять минут, — говорит Зандер, с подозрением оглядывая ветхую заправку, пока заправляет бак. — Если дольше, решу, что ты упала в унитаз.

— Твоя вера в меня трогает, — откликаюсь я, и моё дыхание застывает в воздухе.

Я прохожу сквозь стеклянную дверь, приводя в действие дребезжащий колокольчик, от которого скучающий дежурный отрывается от телефона.

— Туалет? — спрашиваю я, мой мочевой пузырь протестует даже против этой секундной задержки.

Парень не говорит, просто указывает на ржавый ключ, висящий на гвозде у кассы. Я спешу туда и замираю, уставившись на, должно быть, самое нелепое приспособление для ключа от туалета, которое я видела в жизни.

Это пластиковая радужная форель длиной по крайней мере в фут, закреплённая на деревянной табличке. Кто — то вырезал на дереве неровными буквами: «ПОЙМАЛ ВОТ ТАКОГО РАЗМЕРА!». Стеклянные глаза форели смотрят на меня словно в обиде на мою срочную нужду.

— Да не может быть, — бормочу я, протягивая руку к этому уродцу.

Сам ключ прикреплён к хвосту рыбы чем — то похожим на проволоку для тюкования. Вся конструкция весит килограмма два, а пластиковые плавники форели впиваются мне в руку, пока я её несу.

— Сзади, — наконец снисходит до слов дежурный.

Я киваю в знак благодарности и ковыляю к выходу, нелепая рыба болтается у меня в руке. В окно видно, как Зандер заправляет машину, его голова поворачивается, следя за моим движением. Полное недоумение на его лице, когда он замечает мою спутницу с чешуей, почти стоит дискомфорта в мочевом пузыре.

— Не спрашивай, — беззвучно говорю я ему, поднимая форель выше для пущего эффекта.

Дверь в туалет заедает, и мне приходится таранить её плечом, удерживая равновесие с огромной рыбой в руках. Внутри так же отвратительно, как и ожидалось — одна мигающая лампочка освещает ужасы, которые я тут же пытаюсь забыть.

— Тот, кто проектировал общественные туалеты, определённо был мужчиной, — продолжаю я свой монолог осуждающему рыбьему трофею. — Стоять, целиться, пускать струю — вот и весь процесс. А тем временем я играю в «Твистер» с радужной форелью, только чтобы не подхватить семь разных болезней.

Туалетная бумага рассыпается при прикосновении, и мне приходится выкручиваться с помощью наименее подозрительных бумажных полотенец и