Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

— Вероятно, нет. — Я запускаю руку в карман нового пальто, извлекаю пачку «Ред Вайнс» с шелестом, который неприлично громко звучит в тишине машины. — Но я была бы признательна за предупреждение. Запах трупов въедается в волосы, как сигаретный дым.

Серпантинная горная дорога сужается по мере того, как мы поднимаемся выше в лесистые холмы. Три часа от Бостона, и чем дальше мы забираемся, тем сильнее срабатывает моя городская тревожность. Ни фонарей, ни вышек сотовой связи, ни свидетелей. И всё же я сижу в машине с человеком, за которым наблюдала во время убийства, и меня больше беспокоят лесные звери, которые могут выпрыгнуть на дорогу.

— Так в чём дело с названием? — спрашиваю я, когда мы входим в очередной поворот, и фары машины прорезают густую лесную тьму. — Общество Хемлок? Звучит как книжный клуб для тех, кто ненавидит Сократа (примечание: Сократ был приговорён к смерти и принял яд, которым, согласно распространённой версии, был именно болиголов. Шутка намекает на «нелюбовь» к Сократу и его судьбе).

Уголок рта Зандера дёргается.

— Идея Торна. У него есть... предпочтения.

— Какие? Яд?

— Именно, яд. — Зандер сбрасывает скорость перед крутым поворотом. — Болиголов — его визитная карточка. Элегантно, оставляет минимум улик. Он ценит историческое наследие.

— Как же цивилизованно с его стороны. — Я щурюсь на Зандера в тусклом свете приборной панели. — Так ваш маленький клуб убийц назван в честь любимого метода убийства вашего босса? Вот это корпоративная лояльность.

— Это не «клуб убийц». — В его тоне звучит искренняя обида. — Мы очень избирательны. Считай это Лигой плюща в мире правосудия — мстителей — наш порог вступления выше, чем в Гарварде. Мы даже отказали оперативнику ЦРУ в прошлом году.

— Ты шутишь.

— Абсолютно серьёзно. Каламбур убийственно серьёзный. Детали важны, когда ты... ну, знаешь, имеешь дело с мёртвыми людьми.

— Что ещё требуется для членства?

— Узкоспециализированные навыки. Следование строгому кодексу. — Он бросает на меня многозначительный взгляд. — Никогда не ставить группу под удар ради личных обид. Ну, до недавнего времени.

Я игнорирую намёк.

— Так каждый из вас привносит что — то своё на ваши застолья с убийствами?

— У каждого разные методики, происхождение, мотивация. — Его голос приобретает тот клинический оттенок, который он использует, говоря о работе. — Торн основал его вместе с Кэллоуэем. Они обратились к каждому из нас лично.

Я обдумываю это, пока мы проезжаем светоотражающий знак, предупреждающий о переходе оленей.

— А твоя семья? Они знают о твоём... хобби?

Что — то в его позе меняется, почти незаметно в темноте.

— Мои родители не заметили бы, даже если бы я убил кого — то у них в гостиной.

— Настолько плохо, да?

Из него вырывается короткий, резкий смех.

— Мои родители почти не знали о моём существовании. Они были — есть — очень успешными людьми с крайне требовательной карьерой. Меня растили няни.

— Во множественном числе?

— Они сменялись быстро. Моя мать считала нянь чем — то вроде сезонной моды, которую нужно регулярно обновлять. Весенняя няня, летняя няня, осенняя няня. К зиме я сам их прогонял.

В его голосе нет жалости к себе, лишь клиническая отстранённость, которая отчего — то делает всё ещё хуже.

— А они тебе нравились? Няни?

— Нет. — Он поправляет дефлектор обогревателя. — Они выполняли работу, а я был обязанностью. К семи годам я предпочитал одиночество. Сам делал себе обед. Сам научился пользоваться стиральной машиной. Научился подделывать подпись матери для школьных разрешений.

Мне хочется протянуть руку к его руке, но я ограничиваюсь тем, что предлагаю ему пачку лакрицы. Он отказывается, слегка покачав головой.

— А когда ты впервые... — я начинаю, не зная, как сформулировать.

— Убил? — Его голос остаётся ровным, но что — то напрягается в его челюсти. — Мне было девятнадцать. Профессор в моём университете. Доктор Хаммонд. Английская литература.

Он делает паузу, и я замечаю, как его костяшки белеют на руле.

— Моя девушка в то время, Элиза — ей нужно было исправить оценку, чтобы сохранить стипендию. Он предложил помочь. — Зандер сглатывает. — Она встретилась с ним во время его консультационных часов. Вернулась... другой. Не хотела говорить о том, что случилось. Перестала есть. Не могла спать. Вздрагивала, когда я к ней прикасался.

Дорога тянется тёмной лентой перед нами, его лицо наполовину освещено светом приборной панели.

— Она порвала со мной неделей позже. Вскоре после этого ушла из университета. — Его голос становится клиническим, отстранённым. — Затем я начал замечать закономерность. Другие девушки, те же модели поведения. Тот же пустой взгляд. В университет поступали жалобы, но у него была неприкосновенность, публикации, связи.

— Так ты что — то с этим сделал.

Зандер глубоко вздыхает.

— У него была сильная аллергия на арахис. Я избавился от его шприца с адреналином и стал добавлять микро количества арахисового масла в его кофе.

Я с трудом сглатываю, представляя эту сцену.

— Это... методично.

— Это списали на несчастный случай — невыполнение обязанности носить с собой необходимое лекарство.

— И каково это было?

Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем вернуться к дороге.

— Это ощущалось как справедливость. Не удовольствие, не сожаление. Лишь удовлетворение от решения проблемы, которую больше никто не решал. От уверенности, что он больше не сможет причинить боль никому, как причинил её Элизе.

Тишина повисает между нами, нарушаемая лишь ритмичным шуршанием дворников о начинающуюся изморозь. Я наблюдаю, как капли дождя стекают по моему стеклу, сливаясь и разделяясь, словно решения, что привели меня сюда.

— Мои родители были другими. Слишком присутствующими, если уж на то пошло.

Зандер бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.

— Мой отец был детективом. Мама — судебным психологом. Они познакомились на месте преступления. Мама всегда шутила, что это был самый романтичный анализ брызг крови в истории. — Я улыбаюсь воспоминанию. — Наши разговоры за ужином были, по сути, уроками по расследованию убийств.

— Кое — что объясняет в тебе, — говорит Зандер.

Я пожимаю плечами.

— Они были хорошими родителями. Присутствовали. Были вовлечены. Отец научил меня рыбачить и правильно бить. Мама помогала с научными проектами и шила костюмы на Хэллоуин с нуля. — Я скручиваю ещё одну «Ред Вайн» в пальцах. — Отец расследовал дело Блэквелла, когда всё случилось. Он приближался к разгадке — отмывание денег, политические взятки, фальсификация улик. А потом под следствием оказался он сам.

— Подставной, — говорит Зандер. Это не вопрос.

— Внутренние дела утверждали, что он был в доле у Блэквелла. На его счетах появились улики. Идеальные улики. — Я сглатываю ком в горле. — Моя мама