Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

— Беспокоюсь, — поправляет он, хотя напряженность вокруг его глаз говорит об обратном. — Но я был бы признателен, если бы ты не подпитывала его творческое эго. Оно и так размером с небольшую планету.

Пронзительность его взгляда заставляет у меня в животе все переворачиваться, и дело тут совсем не в страхе. Трое привлекательных, опасных мужчин в одной комнате, и именно этот — с его неуклюжей честностью и неожиданной уязвимостью — действует на меня сильнее всех.

Я касаюсь его лица, чувствуя легкую щетину под ладонью.

— В этой комнате я смотрю только на одного убийцу.

— Помоги тебе Бог, если это не так, — бормочет он, прижимаясь к моему прикосновению.

Я стою в безопасном доме, только что избежав казни от тайного общества убийц — мстителей, и признаюсь в чувствах к человеку, за которым наблюдала во время убийства. К человеку, чьи камеры я нашла в своей квартире недели назад. К человеку, который преследовал меня задолго до того, как я узнала его имя.

И все же, вопреки всякой логике и здравому смыслу, я не могу отрицать то, что происходит между нами.

— Ты был готов умереть за меня там?

Он замолкает, не глядя мне в глаза.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты моя. — Его голос срывается на этом слове, будто он удивлен собственным признанием. — Моя, чтобы наблюдать. Моя, чтобы защищать... — Он с трудом сглатывает. — Моя, чтобы трахать. Моя, чтобы любить.

От этой простой, собственнической нотки в его голосе у меня сжимается в груди.

— Любить?

— Да.

— Мне следовало бы бояться тебя, — шепчу я, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. — Мне следовало бы бежать отсюда без оглядки.

— Почему же ты не бежишь?

— Потому что я влюбляюсь в тебя, — признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Боже, помоги, но это так.

Его дыхание замирает, зрачки расширяются, пока он осмысливает мои слова. На мгновение он выглядит почти испуганным, как будто мое признание опаснее всего, с чем мы столкнулись сегодня.

Затем его самоконтроль рушится. Его руки охватывают мое лицо, притягивая меня к себе с отчаянной потребностью. Наши рты сталкиваются в поцелуе, который состоит из одного голода, жара и едва сдерживаемой ярости.

Я вцепляюсь в его рубашку, прижимая его к себе, будто кто — то может попытаться оторвать его от меня. Его язык скользит по моему, и я чувствую легкий привкус кофе и похоти.

Когда мы разрываемся, мы оба тяжело дышим. Его лоб опирается о мой, наше общее дыхание создает интимность, которая ощущается опаснее, чем сам поцелуй.

— Мы оба сумасшедшие, — шепчу я, касаясь его губ своими.

— С клинической точки зрения, вероятно, — соглашается он, и в его голосе слышится оттенок улыбки. — Хотя я предпочитаю считать это уникально совместимыми формами отклонения.

Я смеюсь, и этот звук кажется странным в напряженной атмосфере.

— Так мы это теперь называем?

Его руки опускаются на мою талию, удерживая меня близко, словно он все еще боится, что я могу убежать.

— А как бы ты это назвала?

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я просто знаю, что никогда не чувствовала себя такой... замеченной. Даже со всеми твоими наблюдениями, твоей слежкой — никто и никогда не видел меня так, как видишь ты.

— Настоящую тебя, — бормочет он, убирая прядь волос за мое ухо. — Ту, что держала тот скальпель. Ту, что не убежала, когда должна была.

Я киваю, не в силах это отрицать.

— Настоящую меня.

Моя жизнь стала неузнаваемой за одну ночь.

И все же я не чувствую той паники, которую должна бы чувствовать. С той самой ночи с Вэнделлом во мне что — то переключилось. Была пересечена черта, за которую уже не отступить.

Словно угадав мои мысли, Зандер изучает меня тем проницательным взглядом, который, кажется, видит всё.

— Ты думаешь о Вэнделле, — говорит он.

Я киваю.

— Я всё думаю, был ли тот момент тем, что привело к этому. Если бы я тогда убежала, вместо того чтобы остаться...

— Но ты не убежала, — напоминает он мне. — Ты осталась. Ты приняла в этом участие. Ты переступила ту черту добровольно.

— Я знаю, — шепчу я. — Это меня и пугает. Часть меня должна бы ужасаться от всего этого — от тебя, от них, от самой себя. Но вместо этого...

— Вместо этого?

— Вместо этого я впервые в жизни чувствую себя по — настоящему живой.

Он делает шаг ближе, его рука поднимается, чтобы отвести прядь волос с моего лица.

— Обратного пути нет, Окли. Ни для одного из нас.

— Я знаю, — снова говорю я, и это правда. Что бы ни случилось дальше, я теперь в этом. Не только с Зандером, но и во всём этом. Во тьме. В справедливости. В том ужасном, но необходимом балансе, который мы пытаемся восстановить.

Я, должно быть, провалилась в сон на полуслове, потому что просыпаюсь от того, что мои чувства наполняет аромат кедра и мяты, а чьи — то руки скользят подо мной.

Зандер поднимает меня без малейших усилий, его сердцебиение ровно бьется о мое ухо, куда прижалась щека к его груди.

— Прости, — бормочет он, поправляя хватку, чтобы прижать меня ближе, и несет в сторону спальни. — Твоя шея была под углом в сорок пять градусов. Ты бы проснулась, проклиная мое имя.

— Я уже проснулась, — бубню я в его рубашку, хотя мои конечности словно сделаны из растопленного воска.

— Едва ли, — в его голосе слышится улыбка. — Твои веки даже не дрогнули. Ты вздыхаешь во сне, знаешь ли. Как расстроенный котенок.

Он укладывает меня на кровать, его движения и сейчас дотошны: он расправляет перекрученный край моей футболки, снимает носки, потому что «стесненные пальцы нарушают фазу быстрого сна», и подтыкает одеяло вокруг моих плеч с армейской точностью.

Когда я вздрагиваю, он достает кашемировый плед с подножья кровати и накрывает меня им сверху, его костяшки касаются моей ключицы так, что это определенно лишено всякой клиничности.

— Останься, — невнятно бормочу я, хватая его за рукав, когда он поворачивается уйти.

Матрас прогибается под его весом, когда он устраивается рядом со мной, его тело — словно печь, даже сквозь слои ткани.

— Я и не планировал уходить, — его большой палец отводит прядь волос с моего лба, задерживаясь, чтобы провести по раковине моего уха. — Ты становишься угрозой, когда не высыпаешься. Кто — то должен проследить, чтобы ты завтра не уткнулась лицом в свой кофе.

Его телефон жужжит на прикроватной тумбочке. Его тело напрягается,