Тотем - Шерил Винд

* * *

Сэт не надеялся, что чужой ребёнок заменит Кайре собственного, но не ожидал, что по возвращении заметит лисицу в покоях за вышивкой. Ребёнок спал удивительно спокойно и тихо посапывал. Ножка болотной кувшинки оплела его палец, будто дорогая сердцу погремушка, и поначалу Сэт удивился, как Кайра доверила такую драгоценность чужому ребёнку, но потом понял…

Дети видят больше них. Для него то, что другие могут счесть колдовством, – всего лишь такой же маленький брат, запертый в лепестках кувшинки. День-два, и она отцветёт, подарив ему настоящий покой, а до того времени он купался в любви, которой не имел, и познавал жизнь, которой лишился.

Подивившись тому, как всё сложилось, Сэт убедился, что поступил правильно, вверив судьбу сына в руки жены. Сколько бы грязи ни лилось на лису, сколько бы боли она ни вынесла, душа Кайры оставалась чистой. Не было в ней мстительности и злобы в ответ на все несправедливости мира, и оттого ещё тяжелее было находиться рядом с ней, зная, что он и есть источник всех бед.

* * *

Пепелище.

То, во что люди князя волков превратили Фарног, уже не походило на некогда счастливое и беззаботное место. Зайцы были добрым и открытым народом. Среди них воинов не найдётся, да и кому бы понадобились их скромные землянки? Взять с них особо нечего. Сэт сам не торопился к ним с предложением дружбы, потому как славились фарногцы трудолюбием, обширными полями да любовью ко всему живому. Но князь Вар нашёл что взять. Он сделал из них рабов, а кто не подчинился, остался здесь, на родной земле, поить её кровью и кормить костями.

Землянки не смогли сжечь. Зайцы строили их на совесть, но в глубь зелёных холмов, будто норы, оставляя наверху лишь вход да несколько круглых окон. Ставни покосились, двери были выбиты и раскурочены. На главной площади покосился столб, украшенный в честь праздника цветами и разноцветными лентами. Обуглилась золотая Матерь Зайчиха, а старосты и следов не осталось.

– Мать-Ведунья погибла или тоже в рабство угодила? – Воевода проходил по хутору, с горечью в сердце рассматривая тела убитых – среди них были и женщины, и немало детей. Больше детей, чем стариков. Князь рассудил, что не желает кормить бесполезные рты, а зайцы всегда славились размерами семей. Здесь, в отличие от Стронгхолда, в каждой семье насчитывали по меньшей мере пятеро детей, росомахи же приводили в мир двух-трёх отпрысков от силы, а чаще и вовсе одного.

– Мы нашли её у Древа, – отчитывался воин, шагая рядом с воеводой. – Она пыталась помолиться за души умерших, чтобы не стали они мороками.

Воевода кивнул и пошёл по наставлению воина к Древу. Местный алтарь выглядел иначе, чем у росомах. Старое дерево – рябина, – к которому зайцы сносили все подношения, выглядело таким же празднично наряженным в ленты с деревянными табличками, где с одной стороны выжигали Мать Зайчиху, а со второй – желание, которое хотели. У корневища складывали и дары для Зверя – кукурузу, овощи и фрукты – что-то ещё с зимних драгоценных запасов, что в такое время года не найти, но на то дары и считались чем-то дорогим – и достойной платой Зайчихе.

Ведунья была здесь. Под разросшимся деревом, как и говорил воин. Зайчиха была уже не молоденькой девочкой, но ещё не состарилась. Воевода знал её ещё тонкозвонкой девицей, когда и сам был златобородым юношей.

– А ты не изменилась, Лета, – сказал он с теплом, опускаясь на траву рядом с ней.

– Не дави из себя улыбку, старик, – бойко ответила зайчиха, открыв глаза. Каждый вдох давался ей с огромным трудом. – Я знаю, что умираю.

– Все когда-то умрут.

– Думала, ты пойдёшь к Зверю раньше, я-то ещё ничего. – Зайчиха усмехнулась, но поморщилась от боли, стараясь сдержать стон.

Воевода прислонился спиной к рябине и неотрывно смотрел на зайчиху. Наряд ведуньи пропитался красным, на бледном обескровленном лице – такие же алые мазки, но чужие. Кто-то умер на её глазах. Десятки детей, вверенных ей Зверем.

– Я так и не женился, Лета.

– Да кому ты нужен, старый дурень, – весело усмехнулась зайчиха, и в её колких ответах воевода узнавал девушку, которую знал.

– Сама не моложе.

– И то верно. – Зайчиха вздохнула.

Она уже не чувствовала пальцев, когда воевода накрыл её руку, а иначе бы отвесила ему затрещину.

– Ты что это, решил на смертном одре мою честь опорочить?

– А что, до меня никто не порочил?

– Да у кого столько глупостей в голове будет. Не сыскала другого дурака, чтоб по всей деревне от моего ковша бегал.

– Зато как розовели твои щёки.

– И твой затылок.

Воевода усмехнулся:

– Оно того стоило.

– Стоило… – повторила зайчиха.

– А помнишь, как я к твоему отцу пришёл? Просить за тебя? – Воевода смотрел перед собой и видел то беззаботное прошлое, которое уже не вернуть. – Каким дураком я был… Надо было сразу тебя, по-нашенски, в мешок и домой. Там бы женился и сейчас не встречал бездетную старость в холодном доме гордого воеводы… Слушай, Лета, а может…

Он снова почувствовал себя дураком.

Зайчиха наклонилась к нему, положила голову на его плечо. Глаза её были закрыты, но грудь ещё вздымалась.

– Может…

Он сжал её пальцы в своей руке, коснулся губами макушки ведуньи и ласково тронул щеку, вытирая с некогда румяной кожи следы крови. Прикрыв глаза, воевода пустил слезу. Улыбка любимой ранила его сердце и грела. Он никогда и никого не любил так сильно.

* * *

– Прокляла! Отравила!

Нянька подняла такой крик и шум, что Сэт вынужденно отвлёкся от сборов. Он уже седлал коня, когда во двор, едва не путаясь в юбке, бежала нянька, которую он приставил к сыну. Переполошив весь двор, она бросилась в ноги к князю, хватая его за рукав.

– Кого прокляла? Кого отравила? – Боярин Крут одёрнул няньку за руку: – Говори, что за беда случилась и какая змея тебя укусила!

– Беда, князь, – горячо выдохнула она, смотря на росомаху широко распахнутыми глазами. – Княжич умирает.

Одних этих слов хватило, чтобы Сэт бросил лошадь и в доспехе тяжёлой поступью направился в дом. Сын оставался на попечительстве Кайры уже не первую седмицу, и с тех пор не было ни мгновения, чтобы Сэт в ней засомневался. Так что же могло случиться прямо перед отъездом?

В светлице стоял лекарь, там же две служанки и все наперебой пытались убедить Кайру отдать