Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как под кожей на шее пульсировала жилка. Он собирался сказать что-то, что могло изменить всё. Или разрушить. Я затаила дыхание, чувствуя, как воздух в комнате стал густым, заряженным статикой. На кончиках пальцев зашевелился озон. Магия, спящая во мне, отозвалась на его напряжение, подалась вперед, готовая к защите или к атаке.

Он выдохнул, и слова упали тихо, но с такой силой, что у меня подкосились колени.

— Я просто строю мир вокруг тебя.

Глава 88

— Оставь меня одну, — выдохнула я. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Адиан кивнул.

Медленно, с той тяжелой, отмеренной грацией, которая всегда заставляла воздух в комнате густеть.

Он уже повернулся к двери, уже сделал шаг, когда моя рука двинулась сама. Без приказа разума. Без разрешения. Мои пальцы, холодные и непослушные, скользнули по тыльной стороне его кисти.

Едва коснулись. Будто стряхнуть невидимую пылинку.

Для меня прикосновение — это всегда шаг в темноту. Это почти доверие. А я не доверяла никому. Ни родителям, ни служанкам, ни миру, который годами учил меня быть тенью. Поэтому этот жест выжег во мне ледяной ужас. Я ждала, что он сочтет это слабостью. Или дерзостью. Или попыткой удержать.

Он замер.

Не просто остановился. Окаменел.

Я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью камзола, как сглотнул напряженный кадык. Взгляд, только что скользнувший по полу, поднялся на меня и потемнел. Зрачки расширились, поглотив радужку, став черными, непроглядными колодцами.

Он задержал дыхание.

Я слышала, как сбился ритм, как грудная клетка замерла на вдохе. Его свободная рука дернулась к моей, пальцы невольно скрючились, готовые сомкнуться на моем запястье, перехватить, притянуть.

Но он сжал кулак. С такой силой, что костяшки побелели. Сдержался.

Я почувствовала жар, исходящий от его кожи. Поняла, насколько он заведен. Насколько чудовищных усилий ему стоит не развернуться. Не прижать меня к стене, не повторить тот поцелуй, от которого до сих пор горели губы.

Эта мысль прокатилась по позвоночнику мурашками, острыми и электрическими. И, боги мне свидетель, она завела меня. Темное, пугающее тепло разлилось в животе, заставляя колени дрожать.

Герцог молча развернулся и вышел. Дверь закрылась без хлопка.

Осталась одна.

И впервые за недели в груди не звенела паника.

Вместо нее — ясность. Острая, холодная.

Это был мой шанс. Не просто выжить. Обуздать то, что бушевало под кожей.

Мне хотелось верить его словам.

Хотелось до боли.

Но доверие было роскошью, на которую у меня не хватало ни сил, ни глупости. Особенно когда его произносил человек, чьи глаза еще вчера смотрели на меня как на ошибку в отчете.

Я позавтракала в тишине, глотая остывший бульон, чувствуя, как желудок сжимается от предвкушения.

Потом пришли служанки.

Не спрашивая разрешения, они начали превращать меня в то, чем я никогда не была. Тяжелый шелк шуршал, ложась на кожу, как живая вода. Холодное золото браслетов — запястья. Шпильки вплетали пряди в сложную конструкцию, открывая шею. Пудра, румяна, помада — все наносилось точными, профессиональными движениями. Люди суетились вокруг меня, стараясь, дыша затаенно, боясь сделать неверное движение.

Я встала перед зеркалом.

Отражение смотрело на меня чужим, уверенным взглядом. Дорогие ткани, холодные камни, идеально уложенные волосы, безупречный макияж. Зеркало не врало. Я была роскошной. Я была заметной. Я была той женщиной, на кого оборачиваются.

И от этого осознания внутри скрутило острую, тошнотворную боль.

Неужели я все это время действительно была настолько незаметной? Или меня такой сделали? Вытравили, пригнули к полу, заставили верить, что дело в моей сути, а не в дешевой ткани, в которой меня прятали, и в поспешной прическе, которую некому было уложить?

«Ах, ты можешь потерпеть! У нас всего две горничные! И они уже четыре часа заняты прической сестры! Сколько минут до выезда? Ах, еще сорок. Ну, я думаю, за двадцать минут они успеют тебе что-то придумать на голове!» — слышала я эхо воспоминаний.

Звук снаружи разорвал тишину.

Стук копыт, скрип рессор, знакомое, расхлябанное покачивание. Я знала этот ритм.

Поэтому подошла к окну, чтобы убедиться.

Карета с облупившейся крышей и вмятиной на левом крыле остановилась у порога.

Отец и мать приехали сюда.

Желудок сжался ледяным комком. Я не хотела их видеть. Не хотела вдыхать запах их духов, смешанный с затхлостью старых денег и вечного недовольства.

Но я должна быть сильной. Должна посмотреть на них. Посмотреть им в глаза. Пусть они видят меня. Такой, какой я могла бы быть, если бы не они!

Эта мысль разозлила меня, и я вышла из комнаты.

Ноги уже несли меня в гостиную. Я шла по коридору, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, а воздух — тяжелым, как перед грозой.

Еще не дойдя до двери, я услышала приглушенные голоса.

— Я рад, что Аннабель нашлась, — выдохнул отец. В его тоне плескалось липкое облегчение. — Сейчас главное, чтобы он точно дал понять, что готов жениться на ней после побега. Что по поводу Анны…

— Анну сложно будет выдать замуж после развода! — мать говорила вполголоса, но каждое слово било по ушам, как камнем. — Тем более что она далеко не красавица. За ней не будут бегать кавалеры, как за Аннабель. Ну, какой-нибудь клерк или мелкий офицер Анне вполне сойдет. Я так думаю. Наша задача — побыстрее пристроить ее после развода…

Я замерла у косяка. Холод пополз по венам, сковывая дыхание. Потом толкнула дверь.

Мать ахнула. Отец поднял брови.

— Анна! — мать опешила, прижимая ладонь к груди. — Я тебя и не узнала! Это ты?

— Да, это я, — ответила я. Голос прозвучал ровно, без дрожи. — Именно такой я могла бы быть, если бы вы не свихнулись вокруг Аннабель.

Мать наклонилась к отцу, прикрывая рот ладонью, но шепот ее долетел до меня ясно, как звон стекла:

— Она не дурна собой… Если присмотреться, то вполне симпатичная. Конечно же, не Аннабель, но…

Меня вывернуло изнутри. Физически. Холод ударил под ложечку, вызывая мелкую, непрерывную дрожь в кончиках пальцев.

В этот момент я снова стала маленькой девочкой, стоящей в углу бального зала, пока другие оценивали мой рост, талию, цвет волос и тут же отводили взгляд к Аннабель. Вся моя жизнь уместилась в одной фразе. В одном пренебрежительном «но».

— Могли бы говорить громче, — разнесся по комнате низкий голос Адиана, стоящего