Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

Его голос, ледяной и отточенный: «Подделка». «Серая мышь». То, как он вращал черный перстень, будто пытаясь стереть меня, мой образ с паркета перед собой. Как теплел его голос, когда он произносил имя “Аннабель” — с тем самым благоговейным трепетом, от которого у меня внутри все покрывалось инеем. Как он требовал развода, как называл мое присутствие в доме «временным неудобством».

И теперь… «Все это время… он чувствовал меня?»

Мысль не принесла облегчения.

Она принесла холодный, липкий ужас. Это означало, что вся его жестокость, все отстраненные взгляды, все попытки вытолкнуть меня прочь — были не равнодушием. Это была война. Война его разума с тем, что жило у него под кожей. А я оказалась причиной этой битвы.

Горло сжалось спазмом.

Я выдавила слова тихо, почти безжизненно, сдирая их с языка:

— Значит… ты любил не ее?

Я не спросила: «Любил ли ты меня?».

Это прозвучало бы как мольба. Как признание, что я все еще верю в право быть избранной.

Нет.

Вопрос рвал саму ткань реальности: «Не ее?».

Фундамент, на котором я выстраивала свое смирение, свое терпение, свою ненависть к собственной «недостаточности», треснул и осыпался.

Адиан не ответил сразу.

Тишина сгустилась, стала вязкой, как смола.

Я видела, как напряглась линия его челюсти, как дернулась жилка на шее. Его рука, все еще нависшая над моим запястьем, медленно сжалась в кулак, костяшки побелели. Он опустил голову, глядя на смятые простыни, и впервые за все время, что я знала Адиана Дартуара, в его позе не читалось высокомерие или расчет. В ней читался стыд. Тяжелый, нестерпимый, пригибающий его гордые плечи.

— Я думал, что люблю Аннабель, — произнес он наконец. Голос был хриплым, будто он разучился говорить.

Тишина. В камине рухнул полен, высекая сноп искр.

— Но рядом с тобой… дракон переставал слышать весь мир.

Слова ударили под ребра, выбивая воздух.

Внутри что-то надломилось.

Я вспомнила библиотеку. То, как его тень накрывала мои руки на страницах.

Как его взгляд задерживался на моих губах, когда я кричала.

Напряжение, натянутое между нами, как тетива боевого лука.

Поцелуй в кабинете — грубый, отчаянный, пахнущий дымом и страхом. Всё это время я считала себя ошибкой.

А он… он считал меня наваждением.

Я резко отдернула руку. Движение вышло порывистым, разрывая воздух.

Поднялась с кровати. Я не знаю, зачем я это сделала. Но мои ватные ноги уже несли меня к окну.

Словно мне хотелось, чтобы пространство между нами стало прежним. Понятным. Осязаемым.

Потому что сейчас, когда оно таяло, исчезало, растворялось в его словах.

Я уперлась ладонями в холодное стекло, чувствуя, как утренний сквозняк пробирается сквозь тонкую ткань сорочки, но не может остудить жар, поднявшийся под кожей.

— Ты смотрел на нее так, словно она солнце, — выпалила я, и голос сорвался, зазвенел металлом. — Ты выбрал ее на том балу. Потому что она сверкала. Ты даже не посмотрел в мою сторону. Даже не удостоил взгляда. Ты унижал меня из-за нее. Ты называл меня подделкой, заставлял чувствовать себя чужой в собственной жизни, а теперь… теперь стоишь здесь и говоришь, что чувствовал меня?!

Я обернулась. Слезы не текли. Они горели под веками, кислотные, едкие.

— И после этого ты говоришь мне, что истинной на самом деле была я!

Он не отступил. Не начал оправдываться. Не произнес ни одного из тех удобных, трусливых слов: «Я не знал», «Меня обманули», «Это не моя вина».

Он просто принял удар. Взял на себя весь осколок, который я бросила ему в лицо.

— Да, — сказал он. Тихо. Абсолютно. — Я был слеп. Моя вина.

Он сделал полшага вперед, руки раскрыты вдоль тела, в немой капитуляции.

— И я ненавижу себя за это.

Искренность обезоружила. Она была хуже любой лжи. Сняла с меня броню обиды, оставляя лишь голую, вибрирующую уязвимость. Я обхватила себя руками, пальцы впились в ребра, пытаясь удержать рассыпающееся внутри.

— Знаешь, что хуже всего? — прошептала я. Борьба ушла, оставив после себя звенящую, изматывающую пустоту.

Он ждал. Пространство между нами гудело, натянутое до предела.

— Даже сейчас… — мой голос дрогнул. Я сглотнула комок, царапающий горло. — Часть меня хочет тебе… поверить.

Признание повисло в воздухе, голое и пугающее.

Я не простила его. Возможно, никогда не прощу. Но правда была в том, что я больше не была свободна от него. Мое сердце уже предало разум.

Адиан не бросился ко мне.

Двигался медленно, взвешенно, каждый шаг отмеряя с пугающей осторожностью, оставляя мне пространство для отступления.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Слишком близко, чтобы игнорировать его жар. Слишком далеко, чтобы коснуться. Я чувствовала запах сандала, озона, едва уловимую горечь табака и дождя. Воздух между нами стал плотным, заряженным статикой.

Он не тянул руки. Просто смотрел на мое лицо, темные глаза скользили по моим щекам, по напряженной линии губ, по слезам, которые я так и не вытерла.

— Можно? — едва слышным шепотом спросил он.

Одно слово. Лишенное приказа. Даже не просьба. Скорее, мольба.

Я не кивнула. Не сказала «да». Просто замерла. Дыхание споткнулось. Этого хватило.

Его рука поднялась. Тыльные стороны пальцев коснулись моей скулы — невесомо, волнующе, будто проверяя, не рассыплюсь ли я от прикосновения. Не закричу, не оттолкну.

Потом его пальцы скользнули в волосы, мягко убирая прядь за ухо. Он наклонился, и его лоб коснулся моего виска. Я почувствовала тепло его кожи, бешеный, неровный ритм его пульса. Он не говорил.

Просто дышал рядом, заземляя нас обоих в тихом послевкусии шторма.

Тишина больше не давила. Она заполнилась весом всего, что сломалось, и всего, что, возможно, еще можно собрать.

Я прикрыла глаза, едва заметно подаваясь вперед, в эту хрупкую теплоту. Зная, что это не исправит прошлое. Зная, что шрамы останутся. Но зная с пугающей ясностью, что я не отстранюсь.

И наконец, я задала тот вопрос, который змеился в груди, как оголенный провод. Тот, которого я боялась больше всего.

— Если твой дракон выбрал меня… — Я открыла глаза, глядя прямо в темную глубину его. — Что, если твой дракон снова ошибается?

Глава 87

Его слова не ударили.

Они просочились внутрь, тяжелые и густые, как расплавленный свинец, заполняя каждую полость, где раньше жила только звенящая пустота.

«Не ошибся». «Реагировал на магию». «Ты останешься моей женой».

Каждое предложение ложилось на кожу, оставляя ожог, от